Стал спрашивать Гуссейн у людей:

- Где Тридесятое царство? Только машут рукой. - За тридевять земель. - А можно поспеть туда до новой луны? Смеются:

- Ежели на лошади ехать день и ночь, не переставая, - пожалуй, доедешь. Да лошадей, молодец, много загнать нужно. А у Гуссейна и одной нет. Был он молод. Значит - смел.

- Была не была! Пойду! Людей слушать, - с печи не слезать. Может и дойду, если поскорее идти. Чего ноги жалеть? Пошел Гуссейн. Идет неделю, идет другую. Спит мало, идет напрямки во весь дух. - Отдохну с царевной!

Наливается на небе месяц. Полным сверкает. Пошел на ущерб. Вот уж и последний тоненький ободок растаял на небе. Настали темные ночи. Не видно ни зги.

Темные ночи напролет шагает Гуссейн. Днем в самую жару только спит. Часочек-другой. Спрашивает у встречных:

- Близко ль до Тридесятого царства?

Только глаза таращат:

- Эк сказал! За тридевять земель.

Встретил муллу:

- А близко ль до новой луны?

- Трое суток осталось.

Припустился Гуссейн. А навстречу горы. На пути ему встала скала. И обойти невозможно.

Влез на скалу Гуссейн, вскарабкался, падает от усталости. Жар сморил. Хотел прилечь.

Смотрит, - а над самым обрывом гнездо. В гнезде птицы, голые, неоперившиеся, пищат. И ползет к гнезду змея. Блестит на солнце как кинжал.

Извивается от наслаждения: сейчас птенцами полакомится. Как два острые шила - глаза. Схватил Гуссейн камень, разбил змее голову. Лег и тут же заснул.

Прилетела во время его сна орлица-стервятница, - увидела человека около гнезда, испугалась за своих птенцов, заклекотала, взмахнула было крыльями, чтобы взвиться в синее небо, камнем оттуда пасть на врага, заклевать, растерзать человека.

Но птенцы малые ее остановили:

- Это добрый зверь, мама. Не трогай его. Он нас от змеи спас. Уж мы тебя видеть не чаяли. Подползла к нам змея. Глядела на нас колдовскими глазами. Жалом играла. Да этот зверь неведомый пришел и гада убил. Нас от неминучей смерти спас.

Видит орлица - лежит около гнезда змея с разбитой головой.

Съела ее и стала ждать, пока проснется человек. Проснулся Гуссейн. С испугом на солнце взглянул:

- Эк я! Солнце уж низко! И бросился было во весь дух.

Но орлица его остановила.

- Спасибо тебе, добрый человек, за то, что спас моих птенцов. Куда ты идешь? И зачем? Не могу ли я тебе чем помочь, отплатить за добро? - сказала орлица человеческим голосом.

- Иду я в Тридесятое царство. Жениться на тамошней царевне! отвечал Гуссейн. - Там мое счастье. Да вряд ли до срока дойду.

- А далеко ль до срока, человек?

- До срока - три дня.

Орлица сказала:

- Для тебя невозможно. Для меня - можно. Ты спас мне мое счастье, - я помогу тебе достать твое. Долг платежом красен. Садись на меня, и в три дня будем в Тридесятом царстве. Спустимся прямо перед теремом царевны. Только вот что. Дорога и для орлицы дальняя. Нужно сырое мясо. Как стану приставать, спрошу, - ты и дай мне кусок сырого мяса. Подкреплю силы, - и дальше полетим. А без того, без сил, на землю спустимся. Достань сырого мяса.

Гуссейн спустился в долину, подкараулил, убил трех лисиц, связал их за хвосты, принес.

- Довольно?

- Побыстрей полечу, - так хватит. Садись.

Сел Гуссейн на орлицу, как на коня, верхом. Взмахнула крыльями орлица. И только засвистело в ушах у Гуссейна. Мелькнули, полетели, как в пропасть, вершины деревьев. Горы, скалы, долины - все летит вниз. Становятся меньше и меньше.

Леса кажутся густою зеленой травой. Реки - серебряными ниточками. Села, города - пятнышками. Летят они под облаками.

Тяжелей и тяжелей стали взмахи крыльев орлицы.

- Мяса! - сказала она.

Отрезал ей Гуссейн кусок лисьего мяса, наклонился, сунул в клюв.

И снова могуче взмахнула крыльями орлица, - и снова понеслись они. Плывут по небу.

Их людям не видать, - им люди не видны. День, ночь несутся Гуссейн и орлица. Все чаще и чаще просит орлица:

- Мяса.

Леса внизу - то трава густая, то вырастут в кустарник.

- Мяса. Дай скорей мяса!

И снова лес полетит вниз. Снова взовьются они выше. Еще день, еще ночь пролетели. Последнюю ночь. Солнце взошло.

- Вон, видишь, - далеко-далеко, - и Тридесятое царство. Видишь, точка золотая сверкает, - словно кто червонец уронил. Это - золотые крыши столицы Тридесятого царства. Там и терем царский. И царевна в нем. И твое счастье в ее сердце. До восхода луны долетим. Сегодня она родится! - говорит птица. Сердце замерло у Гуссейна.

- Счастье!

А птица говорит усталым голосом:

- Мяса.

- На. Последний кусок...

Полетели. Далеко еще.

- Мяса! - Нет больше!

- Мяса! Мяса! - кричит птица. - Мяса! Упадем!

- Да нету же! Нету! Собери силы. Только долететь! Ягнятами накормлю!

Все реже, грузнее поднимаются крылья орлицы. Бессильней.

- Мяса! Мяса! - стонет птица. Ближе и ближе земля. И домики маленькие видны. И люди - как муравьи. И шум с земли стал слышен. Лес из кустарника вырос в лес. Цветы уж видны на лугу!

Вот-вот орлица заденет крылом за верхушку дерева.

- Мяса! Гибнем! - вопит птица.

- Да нету мяса! Нету! - стонет Гуссейн.

- Давай хоть своего!

Достал Гуссейн нож.

- Для счастья-то? Не все ли равно?

И отрезал кусок от ноги. Боли даже не почувствовал.

- Для счастья?!

И отдал птице. И снова взмахнула крыльями орлица, - и снова поднялись они ввысь.

Далеко ли Тридесятое царство? Глянул Гуссейн. Далеко еще. Теперь уж не золотой, - а словно кучку золотых насыпал кто-то.

Но далеко еще.

А выбившаяся из сил птица требует:

- Мяса!

И снова ближе лес.

В отчаянии Гуссейн отрезал еще кусок от ноги.

- На!

Снова летят.

Кровью обливается Гуссейн. Зубы стиснул от боли адской. Огнем горят на солнце раны.

Золотом горит на солнце столица Тридесятого царства. Уж из маленькой кучки золотых выросла целая груда. И нож, весь красный от крови, в окровавленной руке. Поминутно кричит не своим голосом выбившаяся из сил орлица:

- Мяса! Мяса!

И режет и терзает себя Гуссейн.

- Счастье! Счастье все ближе.

Вот уж долины наполнились мглою, и только на вершинах гор горит солнце.

Пожаром вспыхнула столица Тридесятого царства. Как солнце, горят окна. Покраснели белые дома. Червонным золотом пылают крыши. Вон и терем царевны узорный. И погасло все.