— Не тревожься, — ответил мобед, — когда всё так, как ты говоришь, правда за тобой, а не за Маздаком. Хорошо, я отвечу за тебя, отвращу Кобада от неправой веры, но устрой так, чтобы я смог ранее увидать шаха, чем Маздак узнает о моём приезде.

— Это нетрудно, — пообещал Ноширван и после второго намаза отправился во дворец к отцу; там, почтительнейше поприветствовав родителя, Ноширван обратился с просьбой:

— Мой мобед, — сказал он, — прибыл из Фарса и готов предстать пред Маздаком, но до начала спора он просит шаха принять его и выслушать с глазу на глаз».

— Приведи его, — разрешил Кобад.

И когда стемнело, отправился Ноширван вместе с мобедом к Кобаду. Представ перед шахом, мобед сначала воздал хвалу повелителю, потом его родителям и наконец сказал:

— Маздак впал в заблуждение, никто не поручал ему того, что он делает. Я знаю его самого и силу его познаний в звёздной науке. Светила ввели его в искушение. В грядущем веке должен явиться муж, наделённый пророческой властью, — он принесёт миру изумительное писание, сотворит немыслимые чудеса, разделит Луну на две части,[23] призовёт людей шествовать по праведному пути, провозвестит чистейшую веру, ею уничтожится вера гебров и остальных народов. Он привлечёт сердце раем, устрашит преисподней, возведёт в канон обладание богатством и жёнами, освободит людской род от дивов, в содружестве с духом Серошем[24] разрушит храмы огня и капища идолопоклонников. Вера его распространится по всей земле и будет нерушима до дня восстания из мёртвых. Земля и небо удостоверят его пророческий сон… Маздак вот и пожелал быть таким мужем. Но тот, грядущий пророк, будет иноземец, а Маздак — иранец; тот запретит обожествление огня, отвергнет Зердошта, а Маздак — приверженец учения Зердошта, велит поклоняться огню; тот запретит искать чужих жён, беззаконно завладевать чужим добром, за грабёж он повелит отрезать руку, а Маздак захватывает [374] чужое имущество и жён; тот пророк будет получать веления от неба, из уст духа Сероша, а Маздак их получает от огня, — не имеет Маздакова вера твёрдой основы, завтра посрамлю его перед лицом шаха, дабы уничтожить его, ибо его стремление — изъять державу из рук твоего дома, истребить богатства, тебя самого, шах, сравнять с подлым людом; жаждет он, Маздак, захватить твою власть.

Слова старца пришлись по душе шаху.

Назавтра собрались мобеды и благородные, воссел Кобад на трон, Маздак — на своё кресло, встал перед престолом Ноширван. Вот приходит Ноширванов старец и спрашивает Маздака:

— Сперва кто будет из нас задавать вопросы, а кто отвечать?

— Задавай, я же буду отвечать.

— Тогда ты ступай на моё место, а я сяду на твоё, — отвечал мобед.

Маздак сконфузился и мог только сказать:

— Сюда меня посадил шах… Спрашивайте, а я отвечу.

— Ты вот, — начал мобед, — разрешаешь быть общим имуществу. Скажи-ка, разве не в надежде на воздаяние в будущей жизни строились караван-сараи, мосты, храмы и другие богоугодные заведения?

— Да, — ответил Маздак.

— Но раз ты поделил всё добро между всеми, кто же будет теперь оплачивать расходы по этим постройкам?

Маздак не ответил.

— Ты велишь, чтобы женщины были общим достоянием; вот возьмём к примеру, двадцать мужчин имеют дело с одной женщиной, она беременеет, родит, кто же отец ребёнка?

Ни слова не проронил Маздак.

— Вот на троне сидит шах, он сын шаха Фируза, его держава — наследство отца, а отец получил власть в наследство от своего отца… Теперь, ежели десять мужчин будут иметь сношение с женой шаха, кто, скажи мне, должен считаться отцом? Таким образом пресечётся древо рода, не будет отпрыска в правящем доме. Высокое и низкое положение человека в обществе зависит от существования богатства и бедности. Неимущий лишь в силу своей бедности служит имущему. Если все сравняются в отношении богатства, не станет ни богатых, ни бедных, исчезнет, следовательно, и сама шахская власть. Ты вот и пришёл за тем, чтобы уничтожить власть в роде иранских шахов.

И на эти слова Маздак ничего не сказал.

— Отвечай же, — понудил его Кобад.

— Мой ответ таков, — произнёс Маздак, — повели перерезать ему глотку. [375]

Кобад возразил:

— Нельзя казнить без достаточных оснований.

— Тогда спросим у огня, — предложил Маздак, — я ничего больше не могу сказать.

Тревожились до этого люди за участь Ноширвана, теперь возрадовались, — спасся он от смерти. Маздак же обозлился отказом Кобада исполнить его требование казнить мобеда. «Добьюсь полной свободы, — рассуждал он про себя, — много мечей в моём распоряжении у народа и воинов. Уберу сначала Кобада, затем Ноширвана и всех несогласных.

Когда все разошлись, порешив завтра идти за ответом в святилище, и наступила ночь, Маздак призвал к себе двух священнослужителей, преданных его вере, одарил их золотом, пообещал посвятить в сепех-сапары[25] и взял клятву, что они будут хранить в тайне всё, что он скажет. Затем он вручил каждому по сабле и приказал:

— Если завтра, когда все соберутся в храме, огонь повелит убить шаха, быстро обнажайте сабли и действуйте без колебаний, — ведь никто не преступит порог святилища с оружием в руках.

— Повинуемся, — ответили те.

Вот наутро собрались благородные, мобеды, пришёл Кобад. Ноширвану же старец посоветовал: «Пусть сопровождают тебя десять телохранителей, скрыв оружие под платьем». Как всегда, Маздак научил своего доверенного, что именно надо говорить в скважину, пришёл в святилище и предложил мобеду из Фарса самолично вопросить огонь. Тот попытался, но не получил ответа. Тогда, воззвал Маздак:

— О огонь, рассуди нас, засвидетельствуй правоту мою!

— Я немощен со вчерашнего дня, — раздался голос из середины пламени, — сначала накормите меня сердцем и печенью Кобада, тогда возвещу, как надо действовать. Истинно, Маздак — ваш вождь на пути к вечному блаженству в будущей жизни.

— Дайте огню силу! — вскричал Маздак.

Те двое убийц обнажили оружие, бросились к шаху.

— Спасай отца! — сказал старец Ноширвану.

Захватив сабли, телохранители встали между Кобадом и убийцами, не позволив нанести шаху вред.

— Таково веление Йездана, так требует огонь! — командовал Маздак.

Бывшие в храме разделились на две партии, одни кричали, чтобы Кобада, живым или мёртвым, бросили в огонь, другие стояли за то, чтобы повременить с решением. Разошлись из святилища, когда уже день был на исходе. [376]

«Разве я совершил какой грех, — горевал Кобад, — что вот огонь требует меня в жертву? Уж лучше быть сожжённым на этом свете, чем гореть в будущей жизни».

Вторично уединился старец с Кобадом, рассказал ему о бывших прежде мобедах и падишахах, приводил примеры, доказывал, что Маздак — не пророк, а лютый враг шахскому дому. «Сначала, — говорил старец, — он вознамерился погубить Ноширвана, когда же не смог, то посягнул на твою кровь. Не постарайся я сегодня, так не было бы тебя в живых. О голосах же из пламени и не сомневайся, я знаю средство, как раскрыть эту плутню. Знай, что огонь ни с кем и не говорил». Настолько старец успел убедить шаха, что тот даже устыдился содеянного. «Ты не смотри, — уговаривал он, — что Ноширван малолетен, его все уважают, все прислушиваются к его голосу. С Маздаком же не советуйся, не будь откровенным, если желаешь, чтобы держава осталась в твоём доме». А Ноширвана так поучал мобед: «Постарайся заполучить кого-либо из близких Маздаку, прельсти подарками, пусть он откроет все эти шашни с огнём, — да удалится сомнение из сердца отца твоего».