Между прочими делами поп, как оказалось, имел из города поручение от пароходной конторы договориться с мужиками о поставке дров для пароходства. Он объявил цены на дрова, условился, какая семья и сколько подряжается выставить сажен, а в довершение всего роздал небольшие задатки.

Наутро, благословив на прощанье всех жителей Додьги, поп укатил на своих собаках дальше, объезжать приход, разбросанный на сотни верст.

- Вот те и поп! - печально усмехнулся дед, глядя на реку, где батюшка помахивал палкой и покрикивал на собак. - Да это не поп, а жиган. Эх, Сибирь, Сибирь!.. - жаловался старик. - Попы - и те торгованы...

Ничто не радовало старика на новоселье. Здешняя жизнь казалась ему ненастоящей, словно она только снаружи была подделана под российский лад, а в сердцевине оставалась чужой и непонятной. Здесь все было не так, как привык он видеть и понимать на родине. Он вырос и состарился на пашне, политой потом его отца и деда, и настолько привык за свои шестьдесят лет к родной природе, что только ее и считал настоящей. Видя, что тут слой перегноя тонок и близка глина, он не верил, что здесь земля будет долго родить хлеб. Снега тут таяли поздно, лето было жарче, чем на родине, зима студеней и ветреней; почва, где ни ступал дед на берег, все лето оставалась мокрой; приметы погоды не сходились ни с одним праздником; леса были завалены гниющим буреломом и заболочены; травы росли быстро и, превращаясь в дудки, не годились на корма; богатства края - рыба, меха, леса - не радовали деда, словно он видел их в сказке или на картинке, а не наяву.

Здешние жители, как и все сибиряки, по его мнению, поголовно были жиганами и варнаками.

- С чего бы им иначе сюда идти? - говорил дед. - Либо сами убежали, либо сослали их на каторгу.

И, наконец, даже здешний "наездной" священник, о существовании которого дед слыхал прежде и которого ожидал он с нетерпением, оказался таким же варнаком. Более всего поп допытывался, добывают ли переселенцы меха и подрядятся ли заготовлять дрова для пароходства, и менее всего поминал про бога.

Молодые мужики не заметили в священнике того, что увидел дед. "Откуда им знать... И этим довольны - много ли им надо? - думал Кондрат. Молодым-то кто помахал кадилом, тот и поп".

Сыновья и внуки, видя, что дед печалится, старались хоть немного оживить его.

- Тепло уж на улице, солнышко-то пригревает, - заговорил с отцом Егор.

- Греет, да плохо. У нас солнце об эту пору ниже и теплей, - возражал дед. - Тут хоть солнце и выше, а земля студеней.

- А ты чего, дедка, в избе сидишь? Иди на солнышко, - говорил Васька. - Весна на дворе.

- Много ты знаешь, пострел, какая бывает весна-то! Вот у нас дома весна так весна!..

- Сегодня уж теплей.

- Не знаю, доживу ли, нет ли до весны-то? - задумчиво говорил дед. Ты-то доживешь, а я-то уж поспел...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Из Николаевска-на-Амуре в обратный путь Иван Карпыч тронулся на паре гнедых забайкалок, купленных им у казака-лошадника.

На восьмой день пути, не доезжая нескольких верст до устья Горюна, он попал в сильную пургу. С утра дорогу переметала поземка, ветер разошелся, нагнал тучи. К полудню началась сильная метель, и во всю ширь Амура, как хороводы белых теней, заходили снежные вихри. Вскоре начался обильный снегопад. Дорогу завалило снегом, дальше ехать стало невозможно, и Бердышов, завернув коней, с трудом добрался до маленького стойбища Гучи, расположенного неподалеку от устья одной из горюнских проток.

На Гучи он застал всех жителей в величайшем смятении и страхе. В последние дни к жилищам гольдов повадился тигр. Он таскал собак и свиней, а в последнюю ночь долго ходил вокруг одной из фанз, по рассказам гольдов, стучался в дверь, мяукал, наконец, разорвал лапой бумагу и, сломав бамбуковый решетник в маленьком окошке, просунул лапу в фанзу, скреб ею по канам, намереваясь, как предполагали туземцы, утащить кого-нибудь из спавших.

Хозяева, подняв циновку, показали Ивану многочисленные и глубокие царапины от когтей зверя на глиняной поверхности кана и на досках.

Гольды, почитавшие тигра как божество, не смели стрелять в него и относились к его посещениям с суеверным страхом, полагая, что это наказание ниспослано им за какие-то грехи.

Стояла такая погода, что ехать дальше, до Тамбовки, - верст восемь-десять - нечего было и думать. "Утащит эта тигра моих коняг, опасливо подумал Иван, распрягая своих низкорослых лошаденок и задавая им овса. - Однако, не вовремя я сюда попал". Но делать было нечего. Иван поставил коней подле самой фанзы под ветром, накрыл их старыми хозяйскими шубами, чтобы они не мерзли, а ночью несколько раз выходил к ним с заряженным ружьем. Ночь прошла спокойно, и собаки проспали до утра, не подымаясь. Ночью метель стихла, взошел месяц, день обещал быть ясным.

Под утро, когда хозяева проснулись и было кому разбудить Ивана в случае опасности, он решил поспать и завалился на нары у самого окошка. Бердышов сразу крепко уснул. Спал он недолго и сквозь сон вдруг почуял, что кто-то скребет его за бок. "Тигра!" - мелькнуло у него в голове. Иван мгновенно очнулся и вскочил.

- Ну и крепко ты спишь! - оскалилась перед ним бородатая рожа Родиона. - Ты чего? Испугался, не признаешь, что ли? Это же я, я, Шишкин... Ты, поди, думал, что тигра тебя за бок?

- Ты откуда взялся?

- Все оттуда же... А ты куда запропастился? Я тебя который день ожидаю.

- На что я тебе?

- Поднимайся, поедем тигру бить, - отвечал Родион.

- Куда?

- Она сегодня ночью на Чучах чушку поела, поедем со мной на ту сторону.

- Куда же я поеду? Видишь, у меня кони стоят!

- Ванча, поедем, прошу! - молил Родион. - Как я могу на одного себя надеяться? Ведь это тигра, а не медведь, медведя я понимаю, а это хищный зверь...

Родион с утра поехал из Тамбовки за сеном, которое у него на одном из островов было заметано в стогах. Добравшись до Чучей, он услыхал от гольдов о ночном нападении тигра и поспешил обратно, чтобы забрать с собой несколько человек охотников и убить зверя. Проезжая мимо Гучи, он увидел, что гольды поят у проруби чьих-то коней. Он свернул в стойбище, чтобы посмотреть, кто там остановился, и, к радости своей, встретился с Иваном.