- Иван Карпыч, - пробился Федор Барабанов, - когда пароход пойдет? Мне на Быстрый Ключ товары отвезти да Санке в Хабаровку доехать.

- А водки привезли? - спросил Силин. - Вели сгружать хоть несколько ящиков, а то пароход уйдет, и мы без спирта останемся.

- Пароход никуда не пойдет, - отвечал Иван.

- Как это не пойдет? Сколько же он стоять будет?

- Это мой пароход, - как бы между прочим ответил Иван и, усмехнувшись, оглядел мужиков исподлобья.

- Тво-ой?.. - всплеснул руками Барабанов.

Анга, разгоревшаяся от такой новости, побежала раздувать костер, чтобы готовить ужин.

- Иван пароход купил! - кричали ребятишки, разбегаясь по поселью.

На судне началась выгрузка. Через открытую дверь видно было, как матросы с тяжелыми тюками на плечах, покачиваясь, сходили по трапу. У зимовья собрался народ. Бабы обступили Ангу.

Появился Илья под руку с женой. Дуняша - загоревшая, с выцветшими на прииске волосами, в пестром сарафане из ситца.

Иван вылез из зимовья и, увидя ее, закрыл глаза ладонями.

- Слепит!.. - воскликнул он.

- Ох, уж слепит! - насмешливо отозвалась из толпы Таня.

Иван приоткрыл ладони.

- Что тебя так разнесло?

- Ах, не всем тощать! - с сердцем, но игриво отвечала Дуняша.

Она стеснялась, что брюхата, но радовалась, что Иван не обижен, что он все такой же веселый, приветливый и, кажется, видит ее счастье. Иван обнял ее и толстенькую, коренастую Татьяну.

- Сласть!.. - жмурясь, воскликнул он. - Нарядные шибко стали! - Он говорил с ней как ни в чем не бывало, словно не домогался когда-то ее взаимности. - Ну, как хлеба? Как рыба нынче? Кто с кем невода связывал?

- Золото моем! - сказала Дуня. - От хлеба отступились...

- С золота наряды. Стараемся, - смеясь, отвечала молодая Кузнецова.

Иван достал портсигар.

- А помнишь, как я в тебя чуть не влюбился?

- Как же! - в тон ему ответила Дуня небрежно, но осторожно посмотрела в глаза его, как бы с опаской.

Серые Ивановы глаза смотрели остро. Редко кто так на нее смотрел. У Ильи взор куда добрей и мягче. А Иван поразил ее своим взором - была в нем сила; и во всех движениях Ивана были упругость и живость. Он стал стройней.

- Давай папироску, - сказала Дуняша.

Таня тоже закурила.

- Где это курить научились?

- Есть у нас учителка - Ольга-каторжанка.

- Ну, а как ты, Илья, живешь? Если бы тебя барса тот раз съела, я бы на твоей Дуне женился, - говорил Бердышов, подмигивая молодому Бормотову. - Я тебя испытать хотел, подразнить, узнать, любишь ли ее, да и сам чуть не поддался. Ты, Илья, не знаешь, как я перед твоей женой на колени вставал, как в книжке.

Илья даже загоготал от удовольствия.

Иван роздал свои папиросы бабам.

- На прииске да на рыбалке без табаку нельзя, а то застудишься, хрипловато сказала Татьяна.

- Молодухи наши поосипли, - с укоризной молвила бабка Дарья. - Ох, боже мой, как теперь песни петь!

- А я рассчитывал - Дуняша овдовела, - под общий смех продолжал Иван.

- Ты все как будто в шутку, а не обережешься, так схватишь. Смейся, Тигр! Лучше давай спрыскивать пароход, - подступил Тимоха Силин. - Я тебе еще прежде говорил, что тут тебе не отломится.

- А тебе, паря, может опять отломиться...

- Эх, ты! Да верно, тот раз ты ударил меня! Но спрыски подай. Я когда-нибудь с тобой еще сочтусь, так ли тебе заеду!..

- У нас стегно сохатины есть, - обрадовался Илья. - Спрыснуть можно.

- Зачем стегно! У меня кухня своя, повар! Жена, зови гостей на пароход.

С дочерью на руках Иван спустился с берега. Подросшая девочка крепко обхватила отцовскую шею.

Уральцы повалили за Бердышовым.

Под обрывом дымил пароход, слышался свист выпускаемого пара и грохот поленьев, падающих в пустой тюрм. Бродяги и каторжане, работавшие у Ивана на пароходе, покуривали, сидя на ящиках. Завидя хозяина, они поднялись.

- Как ты их не боишься? - спросил Силин.

- У меня строгость. Я умею с людьми обходиться. Чуть что - пуля. Или выброшу в пустолесье. По Амуру, берегом, не найдет дороги - протоки, озера, болота; на песках сдохнет. У капитанов уговор - не спускать никому.

Поднявшись по трапу, крестьяне столпились на палубе. Дальше их обычно не пускали, если им случалось ездить на пароходе. Дуня заметила в каюте книги.

Иван тянул смотреть машину, каюты. Пароход был хорош, гораздо лучше других амурских. Пар из котла выпустили, наступила тишина.

- Может ходить по морю, - рассказывал Бердышов. - Высокие борта морская волна не захлестнет. Теперь могу поехать за соболями на Сахалин. Растите скорей, - обратился он к ребятишкам, - возьму в свою команду. Я всем найду дело - и мужикам, и ребятишкам, и молодым бабенкам... - Он подмигнул Дуняше и Татьяне.

В полутемной кают-компании - скамьи, зеркало. Мужики рассаживались, как в избе. Появился китайчонок в фартуке.

Иван поднял жалюзи, открыл окно. С реки донеслось ржание коней. Слабая волна плескалась в борт.

Иван повел народ наверх. Пароход покачивало от ходьбы многих людей.

- На море славно, идешь, волна качает, сидишь тут, мечтаешь.

- Про что же? - как бы невзначай спросила Дуня, но Иван смолчал.

- Только названия у парохода нет. Ходим под номером. Уж не знаю, как назвать.

Поднялись на верхнюю палубу. Открылся вид на релку, на дальний лес. Солнце стояло еще высоко. Река стихла.

- Вот на этой релке произвел я пароход! - говорил хмельной Иван. Кто - пшеницу, а я - пароход! Из лесов и болот вырастил его. Но оказать, что сильно рад, не могу...

В этот пароход вложил он все свои доходы от охотников, от женихов Дельдики, от торговли на Горюне, от всех людей, обитавших в этой мокрой лесной пустыне.

- А твою берложку скоро ветром развалит, - задумчиво говорил Тимошка Силин, глядя на далекое Иваново зимовье, приютившееся в распадке между сухих пашен.

- Завтра поедем кататься, - сказал Иван. - Надо баб и девок потешить. Жалко, Егора нет.

- Он в тайге работает, - отвечал Силин, вытирая покрасневшее лицо с бледными от пота рябинами. - Егор - корень. А ты плавник, наносник. Тебя где-то вырвало с корнями, и ты таскаешься...

Ивану рассказали про открытие золота.

- Заводите прииски, мойте золото, добывайте пушнину, мужики, говорил Иван. - Вам, конечно, любо распахать клок земли, засеять... Изба есть, дров много, хлеб свой, рыбка под боком, ружьишко есть: живи, крестьянствуй! Мне самому нравится, что на Амуре растет хлеб, что можем сами прокормиться. Буду у вас окупать пушнину, дам заработок. Хорошо и рыбу ловить, солить ее и продавать казне; куда выгодней, чем пахать. А хлеб купим. Привезу вам и муку и самовары, дождевики, спиртовки...