Федор Барабанов остановил чтеца, многозначительно вскинул брови и помолчал, поднявши палец.

- А быстро же стали письма ходить, - заметил Тереха.

- Читай дальше, - велел Егор.

- "У нас нынче плохо с хлебом..."

- Это уж ты читал.

- Нет, это я дальше читаю, - отвечал Васька, державший прочитанное пальцем.

- Видишь ты, горе какое! - всхлипнула бабка Дарья, и лицо ее безобразно скривилось. Как бы желая скрыть свою горечь, старуха закрылась фартуком.

Долго еще читали письмо крестьяне, плакали, а потом смеялись.

- Агафон-то женился! Ух-хо-хо!.. На Марье! Гляди... Слыхал, а Маруська-то...

Все так развеселились, что парнишки, сидевшие в углу на дедовой кровати, решили, что чтение окончилось, и забренчали на бандурке.

- "А у нас другие лямки надели, пошли в город искать заработки. Напишите, как вы шли дорогой. И еще нам бы узнать про Амур. Лука говорит, что на Амуре люди живут с двумя головами, и мы не знаем, верно ли, и как вы там живете. Еще ждут войны, и на Каме наборы, говорят, начались..."

- От благодетеля Луки мужик из Расеи готов к людям о двух головах уйти, - заметил "сопровождающий".

- Звать бы их! Да сами не знаем, где жить будем, - со злом сказал молодой Кузнецов.

- Кто выживет-то, может, дойдет! - добавил дед. - Эх, жизнь!.. А тут, гляди, опять погонят...

* * *

Наутро вперед пошли лыжники пробивать сугробы, повели за собой подводу с вешками.

Обоз тронулся, звеня колокольцами. Снежные вихри еще ходили по релке, но пурга уж стихала. Сквозь волны снега, несущегося в выси, проступало солнце. Ветер мел снежную пыль, засыпал набело ямщикам складки дох и полушубков, порошил на лошадей, на их белую, в обледеневшем поту шерсть.

Уехали Федька, Петрован, ушли солдаты охраны.

На другой день в собственном возке с застекленным окном и с печкой с железной трубой в кожаном верхе явился в Уральское Петр Кузьмич Барсуков. Он глубоко возмутился, услыхав, чем пугал крестьян Телятев.

- Это глупости, конечно! - воскликнул он.

Но Барсуков сам очень расстроился таким известием. Мужики заметили это.

"Неужели что-то есть?" - думали они.

Барсуков говорил крестьянам, что быть этого не может, ни в каком случае людей, с таким огромным трудом устроившихся на новом месте, не выселят.

- Эта земля ваша по закону, - говорил Барсуков, а сам думал, что если речь зайдет о поддержании авторитета станового, то вся полиция будет заодно и, пожалуй, мужиков прижмут, может быть, спровоцируют на бунт. "Какая бессовестная полицейская выдумка! Даже один такой разговор Телятева - преступление, глумление над людьми, над их идеалами. Если мужики не станут платить становому, он найдет какое-нибудь средство вымогательства. Он пронюхал, что тут золото... Чего у нас не случается! Телятев - ехидна, от него всего можно ждать. Будет пугать людей насильственным переселением, требовать меха, золото. Станет развращать их, подавать худшим из них дурной пример".

Петр Кузьмич решил ободрить крестьян, дать им веру в собственную правоту.

- Я слыхал, Кондратьич, - сказал Барсуков за обедом у Егора, - что ты стал золото мыть.

Егору не хотелось признаваться. "Чем меньше люди будут знать, тем лучше, - думал он. - Дело все же незаконное".

- Нет, не мою, - ответил он твердо.

- Моет, а сам боится, - подавая к столу и улыбаясь, молвила Наталья, не расслышавшая, что сказал муж, и никак не полагавшая, что он может соврать.

- Выручает тебя жена, - весело оказал Барсуков. - Меня не бойся. Мне можно все оказать.

- А это вы про что? - спросил Кузнецов, как бы спохватясь. - Про прииск-то? Да в свободное время что же не мыть! - Он помолчал; степенно погладил бороду и добавил из гордости, желая показать, что ничего не скрывает: - Мы и зимой моем.

- Неужели и зимой? Я никогда не видел, чтобы мыли зимой.

- На прорубях. Черпаем песок и моем.

Егору стало неловко. Он решил, что следует доказать, что ничего не скрывает. Он предложил Петру Кузьмичу съездить на промывку.

- А ты не боишься, Егор Кондратьич, что каждый захочет получить от вас это золото? - спросил Барсуков по дороге на Додьгу.

Егор смолчал. На новой земле он страстно желал видеть свой род сильным и многолюдным, дать ему закалку, сноровку, достаток, призвать сюда народ со старых мест, помочь новоселам укрепиться. Пока что сделано мало. Небольшой достаток вытрудил Егор своими руками. А золото придавало народу силу, было ему подмогой на нови, там, где жизнь давалась вдесятеро трудней. Уже составилась старательская артель. Айдамбо на днях явился с женой, сказал, что "желтых соболей" пришел ловить. Парень вообще не дурак: поповской выучки.

Среди берегов с черными елями и белыми и черными березами на льду горной речки темнел бревенчатый балаган с трубой.

- Да ты, Егор Кондратьич, изобретатель! Это же целая фабрика! воскликнул Барсуков. - Как у тебя силы хватает все сооружать?

- Кое-как все слажено. Наскоро, - уклончиво отвечал мужик.

Это все, как и мельница, и невод, и баня, сделано было не одним Егором. Кроме Кузнецовых, тут трудились Бормотовы, Силины, китайцы, гольды, Айдамбо с Дельдикой, каторжники. Но Егор не стал говорить про артель.

В балагане маленькая железная печь. В углу поленница дров. На льду, чтобы не таял, когда жарко, настил из сухой травы. Прорубь укрыта деревянной лежачей дверью.

Егор затопил печурку.

- Ребята приходят и моют. Я печь поставил.

- Чтобы не простудились?

- Нет, чтобы лоток не обмерзал. Балаган на полозьях. Вымоем место, потянем на другое.

- Коня запрягаешь?

- И сам утащу.

Егор поднял дверцу над прорубью.

- Не оступитесь!

- Да тут не глубоко.

- Утащить может, течение быстрое.

Егор взял черпак, через прорубь нагребал со дна реки песок и гальку, бросал на лоток; потом стал лить на него воду.

- Мы летом заметили, что жила идет в реку. Содержание плохое, но нам много и не надо. Как могли, гребли со дна - ноги остудили. Вода горная, ледяная. На Амуре в кетовую рыбалку теплей вода, чем здесь летом. Илья к ногам груз привязывал, чтобы водой не сбило.

- Ну хорошо, но ведь скоро речка перемерзнет, что же тогда будешь делать?

- Когда перемерзнет, можно лед вырубать и долбить пески. Да эта речка не перемерзнет совсем.