Это была всего лишь пощечина, если это играет какую-то роль. И после своего поступка мне показалось, что я умру. Я знал о ее детстве, об отце. Знал то, чего не должен был знать.

Джейн забрала Ребекку к родителям в Массачусетс. Я так сильно хотел, чтобы она вернулась, что ощущал это чувство на вкус. Но, как и сейчас, я не знал, как об этом сказать. Знал только одно: куда бы Ребекка ни поехала, Джейн последует за ней — и тогда, и сейчас она живет ради дочери. Поэтому я припугнул ее полицией, если она не отправит дочь домой. Я ожидал, что она тоже приедет, даже если и не сказал об этом прямо.

Когда по радио я узнал о крушении самолета, меня так затрясло, что пришлось съехать с автострады. «Это неправда, — уверял я себя, — я не мог потерять в одночасье всю свою семью».

Я помчался в аэропорт и оставил машину на платной двухчасовой парковке — нелогичность своего поступка я осознал только тогда, когда покупал билет до Айовы. До посадки я успел купить плюшевого медведя — попытка выдать желаемое за действительное? В самолете я оглядывался по сторонам, пытаясь угадать, кто еще направляется в Де-Мойн из-за катастрофы. Когда я прилетел в Айову, раненых уже увезли в больницу. Мое такси остановилось прямо за другим такси, из которого вышла Джейн. Я чуть не упал на колени, когда увидел ее с размазанной по щекам тушью и шмыгающим носом. Я уставился на жену, и все слова, означающие «прости», застряли у меня в горле — хоть убейте, я не мог понять, почему из такси следом не вышла Ребекка. Я ошеломленно спросил, где дочь. Я не знал, что Джейн не было на борту самолета 997, и понял это лишь несколькими минутами позже, и то только благодаря дедукции.

Нас попросили вместе с остальными обезумевшими родственниками пройти в морг и осмотреть тела, которые вытащили из-под обломков. Джейн стояла на улице, приклеившись к висящему на стене огнетушителю, пока я лазил по холодильникам. Не помню, как я осматривал тела детей на простынях, залитых кровью. Если бы тело Ребекки было среди них, не уверен, что смог признаться бы в этом себе и коронеру.

Ребекку мы отыскали в детском отделении, опутанную трубочками и проводами. Я поднял дочкину руку и подсунул под нее дешевого плюшевого медведя. Потом прижал к себе Джейн, зарылся носом в ее волосы и стал растирать ладонями знакомые лопатки. Мне не пришлось уговаривать Джейн вернуться домой. Думаю, я правильно истолковал знаки, когда решил, что она все поняла…

Джейн обходит самолет и становится практически напротив того места, где прячусь я. Это мой шанс. Сейчас я ей скажу. Окликну и начну разговор.

Она так близко, что я могу ее коснуться. Ветер гуляет по останкам самолета. Неестественно завывает. Я протягиваю руку через сплошную стену кукурузы.

— Джейн, — шепчу я.

Но в этот момент из покореженного металлического плена появляется Ребекка. Руки ее прижаты к голове. Она кричит и с закрытыми глазами бежит прочь от самолета. Джейн простирает руки. Она говорит что-то, чего я не слышу, и Ребекка открывает глаза. Я раздвигаю стебли, выдавая свое присутствие, но вижу, что Ребекка, стоящая лицом ко мне, не замечает меня. Она бросается Джейн на грудь, задыхаясь и цепляясь за одежду. Она смотрит прямо поверх меня, но, я уверен, ничего не видит.

Джейн гладит нашу дочь по голове.

— Тихо-тихо, — успокаивает она.

Она напевает что-то нежное, и дыхание Ребекки выравнивается. Но она снова и снова хватается за рубашку Джейн.

Я стою всего в метре от них, но такое ощущение, что между нами бездна. Здесь я бессилен. Исцелять я не умею. Побежала бы ко мне Ребекка, если бы увидела меня? Я не уверен, что Джейн побежала бы. Мое лицо опять скрывается в кукурузе, я поворачиваюсь к ним спиной. Даже если я заставлю Джейн себя выслушать, дам понять, что не могу без нее жить, — этого мало.

Меня осеняет: я не часть этой семьи. Нельзя называть себя ученым, не приводя доказательств. Как я могу сказать: я отец и муж?

Джейн что-то шепчет Ребекке. Голос ее звучит все тише и тише, и я понимаю, что они уходят в противоположном направлении. И тут я принимаю, наверное, самое тяжелое и величайшее решение в жизни. Нельзя окликать, когда не знаешь, что сказать. Нельзя открыться, не зная, что открывать. Я о многом передумал, но сейчас руководствуюсь интуицией.

Это адски тяжело, но я позволяю им уйти.

После того как мы поселяемся в единственный в Уотчире мотель, я ловлю себя на мысли о событиях, о которых не вспоминала уже много лет. Я еще могла бы понять, если бы снова и снова проигрывала в голове воспоминания об авиакатастрофе. Но вместо этого перед моим мысленным взором, как наяву, стоит отец. Он заглядывает в углы номера в мотеле, собирает стаканы и поправляет зеркало в ванной. Дважды смывает в туалете. Я не боюсь засыпать, я боюсь заснуть. И тут, как я и ожидала, он направляется к моей кровати. Но потом меняет курс и садится на другую кровать, рядом с Ребеккой. Дышит парами виски и рывком стягивает одеяло с моей взрослой дочери.

Мне было девять, когда это случилось в первый раз. Родители поругались, и мама переехала жить к нашей тете в Конкорд. Я сделала все, что от меня ожидалось: приготовила ужин для папы и Джоли, убрала в кухне, даже не забыла опустить шланг в раковину, когда включала посудомоечную машину. Мы все избегали разговоров о маме.

Поскольку ее не было дома, а я считала, что заслужила небольшое вознаграждение, то решила пробраться в ее спальню к туалетному столику. Каждый день мама пахла по-разному: апельсинами с пряностями, свежим лимонным пирогом, прохладным мрамором и даже ветром. Когда она выходила из комнаты, то оставляла после себя воспоминание — свой запах.

Я знала, что ищу: маленький красный стеклянный бутылек в форме ягоды, который назывался «Фрамбуаз» — «малина». Название было выгравировано прямо на бутылке. Мама не разрешала мне душиться. Она говорила, что маленькие девочки, которые пользуются духами, вырастают проститутками.

Я была очень осторожна с хрупкой бутылочкой, потому что не хотела пролить ни капли. Я перевернула ее на палец, как это делала по утрам мама, а потом прикоснулась этим влажным пальцем, пахнущим малиной, к шее, запястьям и местам под коленками. Я кружилась и кружилась по комнате. «Как чудесно!» — думала я. Запах будет со мной, куда бы я ни пошла.

Я остановилась, ухватившись руками за спинку родительской кровати. В дверях стоял отец.

— Что, черт возьми, ты здесь делаешь? — спросил он, принюхиваясь. Он нагнулся ближе, схватил меня за рубашку — запах виски перебил стойкий аромат ягод. — Немедленно в ванную! Сейчас же!

Он заставил меня раздеться прямо на его глазах, хотя с пяти лет я этого не делала. Он наблюдал за мной, стоя в дверях ванной и скрестив руки. Все это время я не переставала плакать. Плакала, когда слишком горячие струи душа ошпарили мне кожу, и продолжала плакать, когда вышла на коврик и вытиралась полотенцем досуха.

— Иди, черт побери, в свою комнату! — велел отец.

Я натянула фланелевую сорочку и расстелила постель. Я вслух уверяла себя, что эта ночь ничем не отличается от других, и пыталась заснуть, чтобы не лежать с открытыми глазами в ожидании наказания.

Джоли заглянул в мою комнату, когда отправлялся спать. Ему было только пять лет, но он все знал.

— Джейн, в чем ты провинилась?

И я рассказала ему, как сумела, что по глупости разыгрывала из себя маму.

— Ты тут ничем не поможешь, — сказала я. — Уходи, пока тебе тоже не досталось.

Та ночь была очень длинной, но отец все не приходил меня отшлепать. Наверное, ожидание было хуже всего: представлять, какие ужасные наказания он придумывает внизу. Ремнем? Щеткой? Когда я услышала на лестнице его тяжелые шаги, то спряталась под одеяло. Натянула почти до пят, как мешок, рубашку. Начала считать до ста.

На счет семьдесят семь отец повернул ручку моей двери. Присел на край кровати, дожидаясь, пока я уберу с лица одеяло.

— Сегодня я не стану тебя наказывать, — сказал он, — и знаешь почему? Потому что ты отличная маленькая хозяйка. Вот почему.