К сожалению, стоял февраль, и вместо того чтобы построить кролику домик, ты настояла на том, чтобы он жил в тепле в доме. Мы достали с чердака столитровый аквариум, поставили его на пол в гостиной, наполнили опилками, пахнувшими деревом, и посадили туда Фицджеральда. Он бегал кругами и прижимался носом к стеклу. Он лапкой пошарил в чистом углу. По большому счету он оказался довольно противным: погрыз телефонные провода, носки и край кресла-качалки. Он кусал меня.

Ты любила этого дьявольского кролика. Наряжала его в кукольную одежду с нарисованными яблочками, прятала его в своей блестящей сумочке, с которой ходила в церковь, и пела ему песни «Битлз». Однажды утром, когда кролик улегся на бок (и мы обнаружили, что он мальчик), ты решила, что такая поза — дурной знак. Ты заставила меня засунуть руку в клетку, а когда Фицджеральд не стал меня кусать, поняла, что он заболел. Мама отказалась везти его к ветеринару — она и близко не собиралась подходить к кролику, не то что куда-то его везти. Она воззвала к твоему благоразумию и велела собираться в школу.

Ты сопротивлялась и плакала, даже разорвала обивку диванчика, но в школу все-таки пошла. В тот день, словно вмешалось само провидение, поднялся северо-восточный ветер. Когда повалил такой сильный снег, что из окон класса невозможно стало разглядеть игровую площадку, нас распустили по домам. Когда мы вернулись, Фицджеральд уже умер.

Как ни странно, мы, хотя раньше никогда не сталкивались со смертью, довольно безразлично к ней отнеслись. Мы понимали, что кролик мертв, и знали, что нужно что-то делать. И оба постарались. Я достал из папиного шкафа обувную коробку (единственную, которая оказалась достаточно большой, чтобы кролик туда поместился), а ты стащила у мамы серебряные ложки и засунула их в карман своего зимнего комбинезона. Мы надели свитера и сапоги, но надо было еще положить тельце кролика в коробку.

— Я не могу, — призналась ты, поэтому я обмотал холодные лапки Фицджеральда кухонным полотенцем и поднял его.

Когда мы вышли из дома, на улице уже было семь сантиметров снега. Ты повела меня на школьный двор — к месту, куда выходили окна твоего класса, к месту, где ты могла бы целый день наблюдать за могилкой. Вытащив ложку из кармана, ты стала тыкать ею в мерзлую землю. Ты и мне дала ложку. Через час, когда коричневая земля открылась, как чей-то неопрятный рот, мы похоронили Фицджеральда. Прочитали «Отче наш», потому что это была единственная молитва, которую мы помнили. Выложили на снегу крест из камней и заплакали. Было настолько холодно, что слезы замерзали у нас на щеках…

По шоссе 70 доедешь до шоссе 2, потом до шоссе 40. Конечная точка твоей поездки — Балтимор. Если доберешься туда до пяти, сможешь посетить медицинский музей университета Джонса Хопкинса — мой любимый.

В конце концов ты стала отрицать, что у тебя вообще был кролик. Но вот что больше всего мне запомнилось: когда мы шли домой, впервые не ты меня, а я тебя вел за руку.

С любовью,

Джоли.

В музее кроме нас никого нет, за исключением двадцати подростков в футболках, на которых отражены их интересы. Футболки гласят: «Будущие медики» [11]. На них набросок размытого черного скелета — «На будущее подучи физиологию». По всей видимости, это отряд бойскаутов, посвятивших себя изучению медицины.

Если это правда и эти исполненные лучших побуждений мальчишки собираются стать докторами, я бы никогда не привела их в этот музей. Здание располагается чуть в стороне от университета, как будто находится на карантине, и внутри еще мрачнее, чем снаружи. Среди пыльных полок и тускло освещенных экспонатов можно заблудиться, как в лабиринте.

Ко мне подбегает дочь:

— Это место мне совершенно не нравится. Думаю, дядя Джоли перепутал его с каким-то другим музеем.

Но, судя по увиденному, я бы сказала, что это как раз по части Джоли. Тщательная сохранность, крайняя странность коллекции. Джоли собирает факты, и это извечная тема разговоров на вечеринках.

— Нет, — возражаю я, — уверена, что Джоли не ошибся.

— Не могу поверить, что кому-то интересно собирать все это!

Она отводит меня за угол, к группке будущих медиков, которые склонились над маленькой застекленной витриной. Внутри огромная крыса-переросток — жирная и пятнистая, ее стеклянные глаза смотрят на север. Табличка гласит, что крыса являлась частью эксперимента и умерла от укола кортизона. Перед смертью она весила десять килограммов — практически как пудель.

Я таращилась на опухшую морду крысы несколько минут, пока Ребекка не окликнула меня из противоположного конца комнаты. Она помахала рукой, чтобы я подошла к длинной, во всю стену выставке желудков, которые в свое время законсервировали. Аномалии плавают в больших емкостях с формальдегидом. Тут же выставлены клубки волос, обнаруженные в желудках кошек и человека. Наибольшее отвращение вызывает сосуд с желудком, в котором находится скелет какого-то мелкого животного. «Только представьте! — гласит надпись. — Миссис Долорес Генс из Петерсборо, штат Флорида, проглотила своего котенка».

«Какой ужас!» — думаю я. Неужели она не понимала, что делает?

Вдоль следующей стены располагаются полки с эмбрионами животных: теленка, собаки, свиньи… Ребекка заявила, что в следующем году на уроке биологии сделает об этом доклад. Зародыш человека на разных стадиях развития: три недели, три месяца, семь месяцев. Кто захочет привести детей в такой музей? Где сейчас матери этих зародышей?

Ребекка стоит перед эмбрионами человека и указательным пальцем тычет в трехнедельный эмбрион. Он даже не похож на человека, скорее на мультяшное ухо, розовая амеба. Красная точка, как шторм на Юпитере, — это глаз. Эмбрион размером всего лишь с ноготь на мизинце Ребекки.

— Неужели он такой маленький? — задает она риторический вопрос, и я улыбаюсь.

К тому времени, как эмбрион достигает трехмесячного возраста, можно уже разглядеть ребенка. Слишком большая полупрозрачная голова с тоненькими кровеносными сосудиками, идущими к черным набрякшим глазам. Ручки-палочки и перепончатые пальцы, торчащие из тела, — едва ли больше, чем просто позвоночник, — и скрещенные по-турецки ножки.

— А когда уже заметен живот? — спрашивает Ребекка.

— У каждой по-разному, — отвечаю я дочери, — и еще, думаю, зависит от того, кого носишь — девочку или мальчика. У меня до трех месяцев ничего не было видно.

— Но он такой крошечный. Как его может быть видно?

— Детей сопровождает лишний груз. Когда я ходила беременная тобой, я проходила практику в начальной школе, чтобы получить диплом магистра по специальности «патология речи». В те годы нельзя было преподавать, будучи беременной. Но мне разрешили как исключение, ведь женщина явно не сможет работать, когда родит. Я становилась все больше и больше. И чтобы скрыть свое положение, носила ужасные халаты-«варенки» под пояс. На факультете мне постоянно говорили: «Джейн, знаешь, ты располнела», а я отвечала: «Да, не знаю, что с этим делать». Я сбегала с заседаний кафедры и студенческих консультаций, потому что меня тошнило, и говорила всем, что у меня различные штаммы гриппа.

Ребекка оборачивается, зачарованная историей о себе самой.

— И что потом?

— Занятия закончились, — пожимаю я плечами. — Я родила тебя в июле, через две недели. Осенью у меня еще были полугодовые занятия с учениками, поэтому о тебе заботился отец. А потом я сидела с тобой дома, пока ты не пошла в детский сад. Тогда я продолжила занятия и получила диплом.