— А правда, есть в ней что-то солдафонское? Они занимают столики, словно это боевые позиции.

Доминику, однако, не интересовала чрезмерно энергичная молодая американка. Занимало ее другое:

— Интересно, что им дадут на завтрак?

— Ты не наелась? — огорчился Лукаш.

— Да нет, почему? — Доминика снова поскребла ложечкой по дну блюдца. — Стоит мне только упомянуть о еде, как ты сразу думаешь, что я хочу есть.

— Не финти!

— Ну ладно: да, не наелась. Эти их «европейские» завтраки только возбуждают у человека аппетит. Чашечка кофе или чая, булочка, кусочек масла, джем. Будто котенку! Вот продам килимы, сразу закажем себе по большой яичнице с ветчиной.

— Может, у них тут вообще не знают, что это такое.

— Scrambled eggs. Английский-то они, надеюсь, знают. И тебе, и мне по яичнице из трех яиц!

— Ах ты, бедняжка моя!

— А ты не бедняжка? Мы же молодые, а молодым всегда хочется есть. И нигде в мире вдоволь не наешься: дома есть деньги, но почти нечего купить, за границей все можно купить, но нет денег.

— Доминика! — взмолился Лукаш.

— Что? Я опять что-нибудь опошлила? Прости. — Она наклонилась через стол и кончиками пальцев нежно погладила его по руке. — Больше не буду. Не злись.

— Я и не думал злиться.

— Вижу, вижу. Ты знаешь, в тебе есть что-то очень старосветское — ты считаешь себя обязанным потакать всем моим капризам. И переживаешь из-за того, что не можешь. Хоть бейся головой об стенку… А меж тем все это давно уже вышло из моды. Времена рыцарства прошли. Да и женщины теперь стали другими.

— Это уже целый трактат.

— Нет, просто я хочу, чтобы ты понял: и мне может быть досадно, оттого что не могу заказать для тебя, скажем, порцию салями. У нас равные права и равные обязанности. Мне должно быть вдвойне досадно, поскольку это твой, а не мой папа победил в конкурсе на проект застройки целой площади в Лиме…

— Давай не будем об этом…

— Ладно, все. И клянусь, больше ты не услышишь от меня ни слова о еде. Если…

— Если?..

— …если я не взбешусь при виде того, что этим долларовым квочкам подадут на завтрак.

— Пойдем.

— Нет, подождем. Прошу тебя. Мне хочется посмотреть. — Доминика снова нежно погладила Лукаша по руке. Она умела подольститься и уговорить. Ее лицо с чуть выступающими скулами, четко очерченными благодаря короткой стрижке, застыло в напряженном ожидании. — Лукаш!

— Ну ладно, — уступил он: она умиляла его всякий раз, когда, как и сейчас вот, казалась смешной и не слишком умной.

— Люблю тебя, — шепнула она, и опять коснулась его руки, улыбнулась одними только глазами и тут же перевела взгляд на зал. — Завтрак этим американкам наверняка вот-вот принесут.

— Будем надеяться. Хотелось бы попасть в Прадо, пока там нет давки. И жарищи.

— Простите! — воскликнула руководительница американской группы, заметив, что две женщины сели за свободный столик рядом с Доминикой и Лукашем. — Метрдотель предупредил, что этот столик заказан для мистера Асмана.

— Ах! — в восхищении выдохнули обе дамы, поспешно вставая, и тут же усаживаясь за соседний столик.

Поправив очки, они уставились на входную дверь.

— Ждем Асмана, — решительно сказала Доминика.

— Тебе хочется посмотреть, что и он заказал себе на завтрак?

— Не злись.

— Дорогая, время идет, а кто знает, в каком часу такие люди благоволят встать с постели.

— Те, кто спит до полудня, славы не достигают.

— Смотря в какой профессии. Многие писатели, например, ночью работают, а днем спят.

— Дирижеры связаны с оркестрами, а те репетируют с утра, чтобы отдохнуть перед вечерними концертами.

— Все-то ты знаешь, — вздохнул Лукаш. — Ладно, пусть будет по-твоему, лично я не знал в жизни ни одного дирижера.

— Ну так смотри, вот он как раз идет.

Головы всех американок повернулись к входу. Джереми Асман, в той же куртке, что и вчера, на минуту задержался у двери, окинув взглядом кафе, а к нему через весь зал спешил уже метрдотель и повел чуть раздраженного задержкой дирижера к зарезервированному столику. Словно из-под земли перед ним тут же выросли три официанта. Первый держал поднос с прохладительными напитками, второй — серебряную корзиночку с накрытыми белоснежной салфеткой булочками, а третий застыл в шаге за спиной метрдотеля и, когда тот обернулся, передал ему раскрытое меню, после чего оно было наконец вручено гостю.

— Такое я видела только в кино, — шепнула Доминика. — Будь у меня камера, обязательно сняла бы эту сценку. Обрати внимание, каков метрдотель — вполне мог бы сниматься в кино.

— Внешность — непременный атрибут этой профессии, — не без едкости заметил Лукаш. — В стране, где так развит туризм, официанты и персонал отелей должны впечатлять.

— Все равно, приятно смотреть, хоть и знаешь, что все это показуха. — Доминика не спускала глаз с соседнего столика.

Джереми Асман не был, однако, в восторге от чрезмерного внимания к нему кельнеров. Резким движением он выбросил вперед руки, словно обороняясь и от прохладительных напитков, и от булочек под белоснежной салфеткой, и от меню, которое, казалось, более всего привело его в ужас.

— Стакан апельсинового сока, — попросил он.

— И ничего больше? — с поклоном спросил метрдотель.

— И больше ничего, спасибо.

— Может быть, чашечку кофе?

— Нет, спасибо.

— Вот видишь, — не без торжества хмыкнул Лукаш.

— Сию секунду. — Метрдотель вновь поклонился, ни единым мускулом лица не выдав своего разочарования.

Все три черноволосых красавца в безупречной белизны куртках направились в кухню.

— Вот видишь, — повторил Лукаш.

Доминика незаметно окинула Асмана быстрым взглядом.

— Может, он хочет похудеть?

— Зачем ему? Он и так плоский, как доска. Каждый день часами занимается зарядкой за дирижерским пультом.

— Боже, — вздохнула Доминика с откровенной завистью. — У него, верно, нет аппетита. А вообще, он какой-то чудной. В такую жару опять напялил на себя эту замызганную куртку.

— В замше не так жарко, как в синтетике, которая на нас.

— На мне — хлопок.

— На тебе вообще почти ничего нет, — Лукаш ткнул пальцем в красно-синий бантик на голом плече Доминики, скрепляющий два широких, сшитых по бокам, лоскута белой ткани. — С этими бантиками ты смахиваешь на рождественский подарок.

— На что?

— На рождественский подарок. Предназначенный кому-то подарок.

Американский дирижер чуть заметно повернул голову в их сторону.

— Он, кажется, смотрит на нас? — спросила Доминика. — Мог хотя бы на минуту снять свои темные очки.

— Надень свои и тогда тоже сможешь беспрепятственно его разглядывать.

— А ты думаешь, он это делает? Зачем?

— Наверное, мы слишком громко разговариваем.

— Все равно он ничего не понимает.

— Да, но мы обращаем на себя внимание.

— Хорошо, хорошо, я вообще буду молчать. — Доминика надула нижнюю губку и на минуту умолкла. Но тут же оживилась снова: — А вот и сок для маэстро.

В дверях, ведущих в кухню, появился один из официантов, обслуживающих Асмана, и, высоко держа перед собой поднос со стаканом апельсинового сока, устремился через зал к его столику. Но это ненадолго привлекло внимание Доминики, ибо тут же отворились кухонные двери, и в зал высыпала целая толпа смуглолицых юношей с завтраком для американок.

Доминика вытянула шею.

— Посмотрим, чем их будут кормить.

Официанты мгновенно расставили по столикам кувшины с апельсиновым и томатным соками, корзиночки с подрумяненными гренками, блюдечки с маслом и джемом, затем чашки, в которые — по желанию — наливали чай или кофе. Дамы с безукоризненными прическами — неужто все спали с бигуди на голове? — крохотными глотками прихлебывали сок, отламывали гренки и, намазав их тонюсеньким слоем масла или джема, не спеша отправляли в рот.

Доминика потянулась за сумкой.

— Идем, — сказала она с досадой. — Может, у нас плохой обмен веществ и потому мы так много едим?