Яркость красок, резкие сочетания веселого, комического и горестного, даже страшного, грубости и тонкой душевности, фантазии и чувства суровой жизненной правды — черты, присущие ирландской литературе, которая также имеет свою долгую насыщенную историю. Возникла она, как и литература любого народа, на плодоносной почве фольклора — устного творчества кельтских племен, издревле обитавших на острове. Уже в первые века нашей эры сказители слагали на гэльском языке саги о подвигах богатыря Кухулина и других легендарных героев. В VIII–IX веках появились записи этих прозаических саг, а затем и баллад. Несмотря на преследования национальной культуры и самого гэльского языка английскими колонизаторами, и язык, и создания народного творчества продолжали жить в народной среде. В наше время ирландские саги известны всему миру, изданы они и на русском языке. С середины XIX века, благодаря усилиям ирландской творческой интеллигенции — литераторов, театральных деятелей, музыкантов, — в стране началось так называемое «Ирландское Возрождение». Очень многое было сделано для того, чтобы действительно возродить и развивать дальше национальную культуру, искусство, литературу. Сюжеты и образы ирландского эпоса обрели новую жизнь в произведениях писателей и поэтов. И все же исторические условия сложились так, что ирландский (гэльский) язык — ныне один из двух официальных языков ирландского государства — не сохранил роли живого литературного языка. Почти вся ирландская художественная литература — литература англоязычная, но это обстоятельство не лишает ее замечательного своеобразия. Более того, творчество некоторых прославленных английских авторов — ирландцев по происхождению — отмечено чертами этого национального своеобразия. Таков создатель знаменитых «Путешествий Гулливера» Джонатан Свифт, таков и Бернард Шоу — один из остроумнейших сатириков нашего времени. Среди крупнейших ирландских писателей надо назвать Джеймса Джойса, новатора, оказавшего большое влияние на развитие современной прозы, Шона О’Кейси — писателя-коммуниста, автора талантливых пьес и многотомной автобиографии, в которой воссозданы драматические эпизоды ирландской истории. Произведения О’Кейси известны русским читателям, как и роман Шона О’Фаолейна, старейшего ирландского романиста, «Гнездо простых людей», посвященное жизни крестьянства. О’Фаолейн был литературным учителем Ф. О’Коннора, а кроме того, его боевым сотоварищем — они вместе сражались в отрядах республиканцев в годы национально-освободительной, а потом и гражданской войны. Переводились у нас также повести и рассказы Уолтера Мэккина — о рыбаках из прибрежных поселков, о детях и молодежи Ирландии.

В сборнике, предлагаемом вашему вниманию, и Ф. О’Коннор, и Б. Фрил представлены только как авторы рассказов о детях и для детей. Это лишь одна, хотя и приметная, грань их творчества. Книги О’Коннора пользуются большой известностью далеко за пределами его родины, особенно в США и Англии, он был автором многих романов и сборников новелл, критиком и историком литературы. Пьесы Брайана Фрила с большим успехом идут на сценах театров многих стран. Оба они достойно представляют литературу своей страны — далекой Ирландии, которая становится ближе и понятнее в этих правдивых, талантливых рассказах.

И. Левидова

Помню, было такое время — мы с мамой стали друг другу словно чужие. Мы тогда жили в Боарне, небольшом поселке милях в двадцати от города — папа, мама, Марта и я. Я научился мириться с этим, убеждал себя, что в один прекрасный день мама все поймет. В один прекрасный день она проснется и увидит, что отец и Марта нисколечко ее не любят, они давно объединились против нее, и только я, гадкий утенок, неуклюжий и глупый Дэнис, по-настоящему к ней привязан.

Мама прозреет, фантазировал я, при необычных обстоятельствах. Мы все заблудимся в полной опасностей пустыне, мама сломает ногу и велит нам бросить ее на произвол судьбы. Отец и Марта только сделают вид, будто им ее жалко, а сами, разумеется, согласятся. Я даже представлял, как отец с сожалением оглянется, поднимет брови и горестно пожмет плечами — тяжело, мол, тебя оставлять, да нет другого выхода. И тут я, словно ничего особенного не происходит, сложу руки на коленях и как бы безразлично скажу: «Разве я смогу жить без тебя? Отцу и Марте что: им хорошо друг с другом. А у меня есть только ты, больше никого». И все, ни одного лишнего слова. Главное — не устраивать никаких мелодрам, не надрывать голоса. Разные напыщенные речи всегда были мне чужды. Я только поведу плечом, только выдерну из земли травинку (не обязательно, чтобы все случилось в пустыне), и мама сразу поймет, что, хоть с виду я скуп на чувства — простецкий ершистый паренек, — сердце у меня золотое.

Увы, моя мама, как никто другой, умела подвергать золотые сердца невыносимым пыткам. Только вспомнить историю с Флосси, нашей собачонкой. Она выросла вместе с нами, но когда папе потребовалось куда-то надолго уехать, а мама собралась с ним, оказалось, что Флосси не на кого оставить. И мама отдала ее ветеринару. Сколько слез я тогда пролил!

Не скажу, что мама была чересчур злой, нет, она слишком заботилась о том, какое впечатление производят ее поступки. Но к своей семье она была равнодушна, и пропасть между нами все росла и росла. Она часто ездила к знакомым, в Дублин, Голуэй, Бирр и Атлон. В жизни не встречал женщины, у которой было бы столько любимых друзей. Мы только и видели ее в перерывах между этими марш-бросками, когда она в спешке собирала или разбирала свои вещи. Отца мы тоже видели не часто, он много работал, но с ним все было иначе. Он никогда не бывал для нас недоступным, как мама. Помню, как он, ужасно похожий на школьника-переростка (не помогали даже усы), входил в комнату, засовывал руки в карманы, вытягивал длинную шею и давай отпускать в мамин адрес разные безобидные шуточки: что, мол, снова пакуемся? Обычно она обрывала отца, и живость в его лице сразу пропадала, он пожимал плечами, тонкий голос срывался от волнения. Никчемность, пустое место — вот таким выставляла его мама.

Но я, сильно любивший маму, видел — она и на меня смотрит, как на пустое место. Отец, считала она, слишком много от нее требует — тут ее еще можно было понять, — но я тоже был ей в тягость, да и от бедняжки Флосси она, наверное, избавилась из-за этого.

Когда она сказала, что не останется дома на мой день рождения (мне исполнялось двенадцать лет), я не выдержал. Не знаю, почему я взбунтовался именно в этот раз, но так уж случилось. Самое обидное, что вдруг оказалось — ничего вразумительного я из себя выдавить не могу. Я лишь всхлипывал, топал ногой и кричал, что с Мартой она никогда так не поступала. Тогда мама холодно взглянула на меня и сказала:

— Нечего закатывать истерику, настоящие мужчины так себя не ведут.

— И Флосси ты так же вышвырнула! — в бешенстве взвизгнул я, уязвленный ее насмешливым тоном.

Я думал, она меня ударит, но она только вся подтянулась, став вдвое царственнее и недоступнее, и презрительно скривила губы.

— Бросать такой упрек матери — это низость, Дэнис, — провозгласила она. — Я знала, что услышать подобное могу только от тебя.

Вскоре она ушла в гости к Кларкам, а мы с Мартой остались одни. Отец еще не вернулся с работы. Марта смотрела на меня наполовину с жалостью, наполовину с удивлением. Она никогда по-настоящему не разочаровывалась в маме, потому что ждала от нее меньше, чем я.

— Ну, что я тебе говорила? — поддела меня сестра.

Я бросился в свою комнату и разрыдался, как малый ребенок. Обиднее всего были ее слова, что я веду себя не как настоящий мужчина. Как же я смогу жить в одном доме с человеком, сказавшим обо мне такое? Я достал свою сберегательную книжку. Четыре фунта и пятнадцать шиллингов — на эти деньги я смогу прожить месяц, а то и больше, а потом найду угол, где меня приютят таким, какой я есть, — простецкий ершистый паренек, которому только и нужно, что немного любви. А на худой конец, можно всегда махнуть в Дублин, где живут тетя Мэй и дедушка, отец моего отца. Они будут рады помочь мне — ведь они никогда и не скрывали своей неприязни к маме. Раньше я недолюбливал их за это, но теперь понял: наверное, они правы. Что ж, это будет только честно — я появлюсь у них на пороге и скажу тете Мэй просто и прямо, как говорю всегда: «Я понял, что был неправ». И тогда я вытер глаза, сбежал вниз и вывел свой велосипед. Он у меня с фарой и со всем прочим — велик что надо!