В футбол и крикет я сражался часами, хотя о настоящем мяче мы даже не помышляли, да и в крикет играли клюшкой для травяного хоккея, а воротца рисовали мелом на стене. Недалеко от нашей школы были казармы, там солдаты играли в настоящий крикет, и летними вечерами я ходил туда и смотрел за их игрой, как смотрит на райские радости какой-нибудь мученик из чистилища.

И все же я не мог без отвращения взирать на то, что являет собой наша школа. Наши «древние стены» были скромным строением из красного кирпича, никакой тебе башни, никакого бельведера — через что же тут лазить? — привидений не было и в помине. У нас даже команды не было, значит, будь ты хоть каким асом, а за школу выступить не сможешь. А наказания? Какая тут латынь, какой греческий? «Убийца» Молони драл тебя за уши, а то и просто лупцевал тростью. Если лупить по рукам надоедало, он переходил на ноги.

Но все это мелочи, это еще можно было пережить. Самое большое зло заключалось в нас самих. Парни подлизывались к учителям и обо всем им докладывали. А если кого-то застукали, он пытался свалить все на другого, не гнушаясь ложью. Во время наказания мы распускали нюни и ныли: за что? Убирали руки, как бы в страхе, и трость попадала только по кончикам пальцев, а потом начинали визжать, прыгать на одной ноге и трясти пальцами — авось учитель этот удар засчитает. Под конец орали, что сломана кисть, и, всхлипывая, зажав руки под мышками, уползали к своему столу. Увидь такое ребята из приличной школы, что бы они подумали? Даже представить страшно, фу, какой стыд!

По дороге в школу я проходил мимо ворот казармы. В те мирные дни часовые были сговорчивыми: хочешь посмотреть, как солдаты маршируют на плацу? Заходи, добро пожаловать! А если ты оказывался рядом в обеденное время, тебя даже зазывали на пудинг и чашку чая. Ясно, что из-за такого соблазна я частенько опаздывал на уроки. А раз опоздал, и нет записки от матери, способ открутиться только один: сказать, что был на утренней мессе. Проверить это Убийца все равно не сможет и наказывать тебя побоится — так и приходского священника недолго прогневить. Даже несмышлеными юнцами мы знали, кто в школе настоящий хозяин.

Но вот я обнаружил, что из-за этих школьных рассказов — глаза бы мои их не видели — мне стало как-то неловко врать насчет мессы. Ведь парни из рассказов скорее умерли бы, чем стали врать. Теперь они всегда были рядом со мной, словно невидимки, и я ни на минуту не забывал о них — как бы их не разочаровать!

Однажды утром я здорово опоздал и явился в класс перепуганный.

— Почему так поздно, Дилэни? — спросил Убийца Молони, глядя на часы.

Я хотел сказать, что слушал мессу, но не мог. Вокруг меня стояли невидимки.

— Я задержался в казарме, — испуганно пробормотал я.

Класс ответил недоуменным шепотком, а Молони приподнял брови — изобразил слабое удивление. Это был крупный голубоглазый блондин с обманчиво мягкими манерами.

— Ах вот как, — учтиво произнес он. — И что же тебя там задержало?

— Я смотрел, как маршируют солдаты, сэр, — пролепетал я.

Снова послышалось хихиканье. К таким фокусам в классе не привыкли.

— Понятно, — безобидным тоном заметил Молони. — А я и не знал, что ты у нас такой вояка. Вытяни-ка руки!

Удары я перенес куда легче, чем смех, — ведь передо мной был пример невидимок. Я даже не пикнул. К своему месту я пошел спокойно и тихо — не сопел, не тер руки, — а Убийца смотрел мне вслед, и брови его снова поднялись — он к таким фокусам тоже не привык. Остальные просто разинули рты или перешептывались, будто увидели дикое животное. Во время перемены они окружили меня — их прямо распирало от любопытства.

— Дилэни, а чего это ты вдруг сказал ему про казарму?

— Сказал правду, вот и все, — твердо ответил я, — врать не хотелось.

— Чего врать?

— Что я был на мессе.

— Ну, так сказал бы, что мать куда-нибудь послала.

— А это не вранье, что ли?

— Да ты спятил, Дилэни, — заявили они в один голос. — Не будь дураком. Убийца в гневе страшен. Он из тебя котлету сделает!

Я это знал, знал очень хорошо. Профессиональная гордость Убийцы задета, и остаток дня я вел себя тише воды, ниже травы. Вернее, мне так казалось, но я недооценивал коварство этого человека. Он делал вид, что читает, а сам исподтишка следил за мной.

— Дилэни, — сказал он, наконец поднимая голову от книги, — это ты сейчас разговаривал?

— Я, сэр, — с дрожью в голосе ответил я.

Все расхохотались. Они, конечно, решили, что я нарочно лезу на рожон, и их смех убедил в этом и Убийцу. Еще бы! Наверное, если тебе все с утра до вечера врут, ты привыкаешь, и вдруг кто-то хочет отнять у тебя такое благо! Как тут не возмутиться?

— Что ж, — сказал он, бросая книгу на стол, — Мы это быстро прекратим.

На сей раз мне влетело по первое число — он явно был настроен по-боевому. Но и я тоже. Я знал: наступило решающее мгновение, главное сейчас — выдержать, не сдаться, и тогда я буду примером для всего класса. Наказание я снес геройски, и когда вернулся к своему месту — руки вдоль тела, — невидимки одобрительно похлопали меня по плечу. Но видимые свидетели моей победы… они были раздражены не меньше Убийцы. После уроков человек пять или шесть вышло за мной во двор.

— Эй, ты! — язвительно закричали они. — Снова выдрючиваешься!

— Ничего я не выдрючиваюсь.

— Выдрючиваешься! Всегда строишь из себя неизвестно что. Прикидывался, будто ему не больно — такому-то слабаку!

— И не думал прикидываться! — воскликнул я, а самому ох как хотелось потереть саднящие кисти рук. — Просто настоящие мужчины из-за такой ерунды нюни не распускают.

— Давай-давай, заливай! — вопили они мне вслед. — Осел, каких свет не видывал!

Я выходил со школьного двора, стараясь, как писали в рассказах, «сохранить присутствие духа». Ничего, успокаивал я себя, на сегодня мои мучения кончились. Но не тут-то было — ребята бежали за мной и дразнились:

— Дилэни полоумный! Дилэни полоумный!

Я понял: в школе надо быть поосмотрительней, иначе я рискую потерять уважение невидимок.

Я держал себя в шорах почти весь год. Но однажды случилось нечто ужасное. Я входил в школу со двора и в раздевалке возле нашего класса наткнулся на Гормана — он что-то брал из пальто на вешалке. Гормана я про себя величал «паршивой овцой» нашей школы. Я его недолюбливал и побаивался, этого дубоватого и смазливого вредину с гнусной ухмылкой на лице. Внимания на него я не обратил, потому что на несколько секунд отключился и уплыл в мир моей мечты — мир, где отцы дарят сыновьям, как минимум, пять фунтов, а за честь школы всегда вступается тихий, неприметный с виду паренек вроде меня, — в рассказах его называли «темной лошадкой».

— Кого ты тут высматриваешь? — грозно зашипел на меня Горман.

— Никого я не высматриваю, — возмутился я, вздрогнув от неожиданности.

— Я просто взял карандаш из своего пальто, — добавил он и сжал кулаки.

— А мне-то что? — удивился я. Тоже, нашел из-за чего бучу поднимать.

— Вот то-то же, что ничего! — рявкнул он. — И не суй нос не в свое дело!

— Сам не суй! — парировал я — не позволю разговаривать со мной в таком тоне. — Я к тебе лез, что ли?

На том, посчитал я тогда, дело и кончилось.

Но после перемены Убийца вошел в класс с поразительно серьезной миной и, поигрывая в руках карандашом, остановился перед нами.

— Встаньте все, кто утром выходил из класса! — приказал он. Потом чуть набычился и взглянул на нас из-под бровей. — Все, я сказал!

Поднялось несколько человек, в том числе и мы с Горманом. Что еще выдумал Убийца?

— Ты брал что-нибудь из пальто на вешалке? — Ои положил тяжелую волосатую лапу на плечо Гормана и угрожающе заглянул ему в глаза.

— Я, сэр? — невинно воскликнул Горман. — Нет, сэр.

— А видел, как кто-нибудь брал?