Как ему сказать? Какие слова подобрать? Ведь даже Сержант, железный Сержант, схоронивший уже не один десяток друзей, в одночасье почернел лицом при известии о гибели Кирилла. Да, Кирилл погиб. Его обгоревший до неузнаваемости труп был обнаружен в разбитой машине, недалеко от его родной деревни в Ярославской области. Личность погибшего удалось установить лишь по остаткам документов в заднем кармане брюк. Человек из милиции, принесший эту весть, сообщил и еще одну безумную подробность – вечером предыдущего дня сгорел дом бабушки Кирилла. Хозяйка погибла в огне. В трагическое совпадение трудно было поверить, но правоохранительные органы остановились именно на этом.

Грек потер воспаленные глаза ладонью и, тяжело вздохнув, позвонил в дверь…

Дзинь!

Пивная бутылка описала короткую дугу и скрылась за парапетом околорыночной площадки. Макс проводил ее тяжелым взглядом и снова опустил глаза в грязный заплеванный асфальт, открывая еще одну бутылку.

Два патрульных милиционера, прогуливавшихся рядом с пивным ларьком, внимательно посмотрели в его сторону, но, по одним им известной причине, решили проигнорировать это явное нарушение правопорядка и, слегка ускорив шаг, прошли мимо.

Макс поставил пиво на землю и с силой сдавил виски руками. С ним происходило что-то непонятное. Он откровенно нарывался. Два часа сидеть рядом с одной из точек «пятаков», швыряться бутылками перед ментами, почти не пряча пистолета за поясом – это было не в его правилах.

Но его раздирало желание боя. Ему нужна была схватка – жестокая, насмерть Это появилось в нем после того как Серега-Грек рассказал ему о том, что произошло с его другом. Если быть точнее, сначала с Максом едва не случилась истерика. Когда Греку со Светкой удалось его успокоить, он посидел с часок, пытаясь остановить круговерть в глазах, и решил уйти. Он не помнил, как ему удалось отделаться от Грека и уговорить Светку. Просто он знал, что должен остаться один. Он не мог это ни с кем поделить. И уже на улице его вдруг окунуло в эту едкую жижу ярости и ненависти.

Побродив бесцельно по городу он вышел, наконец, к центральному рынку и, загрузившись пивом, сел ждать неизвестно чего.

…Макс отшвырнул недопитую бутылку и поднялся. Ничего не происходило. Видимо, кто-то сверху отводил сегодня от него все опасности. Никто к нему не приставал, милиция не обращала на него внимания, «пятаки» не появлялись. Бешенство понемногу отступало, острая боль чуть ослабла, освобождая место уже заползавшей в уголки сердца черной тоске.

Макс купил бутылку «Русской» и побрел к дому. После гибели Ленки он, хотя и с трудом, но сдержал желание напиться, по опыту зная, что водка вовсе не помогает забыться, а лишь делает боль тупее и вязче. Но сейчас он просто не мог ничего делать сознательно – он купил водки, и все.

Уже начинало темнеть, когда он приблизился к цели. В соседнем дворе, через который он шел, за одним из столиков дренькала расстроенная гитара и вяло переругивался подвыпивший молодняк. Ушедший в себя Макс прошел мимо.

То ли усталая, покачивающаяся походка Макса, то ли его безвольно опущенные плечи и остекленевший взгляд, а, скорее всего, торчащая из кармана поллитра, привлекли внимание юнцов. Так или иначе, но они сами выбрали свою участь.

– Э-э! Мужик! Постой-ка! Макс остановился не оборачиваясь.

– Слышь, Кит, вот и выпивка пришла!

«Мазани ему,Кит! Че разбираешься!» – в мозгу вдруг полыхнула сцена трехмесячной давности.

Макс почувствовал, как хрупкий ледок покрывавший бушующий в груди огонь, лопнул и испарился в раскаленных струях пламени, рванувшегося наружу. Он услышал топот ног за спиной и медленно повернулся. К нему приближались пять человек. Несмотря на возраст, пацаны были довольно крупными и крепкими.

– Вы что-то хотели, ребята? – голос Макса был тих, но что-то в его тоне остановило «ребят» и они замерли на месте, словно уткнувшись в стеклянную стену.

– Поделись водочкой, – вперед выступил, видимо, самый смелый. – Тебе, похоже, хватит.

Макс улыбнулся одними губами, достал бутылку и поставил ее перед собой на землю, отступив на шаг.

– Возьми.

Пацаны переглянулись, но не сделали ни шагу, только тот, смелый, оскалился зло:

– Ты че, сука? Повыебываться решил?

– Мы языками будем драться или к кулакам перейдем? – оскорбление было невыносимым, но молодняк все еще колебался, лишь «смелый» поднял руки:

– Ну, иди сюда, давай, сука!

Эта «схватка языков» могла продолжаться до бесконечности, а кипящая в груди лава грозила сжечь самого Макса, поэтому он не стал дожидаться, когда дворовая шпана решит, что делать в такой ситуации. В этот момент он был похож на раненого носорога, но, в отличие от взбешенного рогатого бронепоезда, Макс был обучен жестоким приемам рукопашного боя. Его натиск был стремителен и страшен, он не дрался, а рвал противника на части. Пацаны ничего не могли противопоставить этому звериному напору. Они были смяты, раздавлены прежде, чем сообразили, что происходит. Они не смогли даже убежать – все было закончено в несколько секунд. Когда Макс, наконец, остановился, на земле лежали пять изуродованных, окровавленных стонущих тел, в которых люди угадывались с большим трудом. Макс посмотрел на свои кулаки, по которым стекала чужая кровь и, тяжело вздохнув, подобрал злосчастную бутылку и поплелся прочь.

Драка не принесла никакого облегчения, стало только хуже. Злость и агрессивность отчаяния, как воздух из проколотой шины, улетучились, оставив душу и сердце без защитной оболочки. Гипнотическая слабость сковала все тело. Едва передвигая ногами, Макс поднялся на свой этаж и открыл дверь. Он не знал, что по счастливой случайности засада была снята всего несколько часов назад.

По счастливой ли? Макс не хотел жить. Нет, он не стал бы сводить счеты с обманувшей его жизнью, но и цепляться за нее не было больше сил. Боль извела его. Она не была такой резкой, раздирающей, как от первых ударов судьбы, когда свет мерк в глазах. Сейчас боль была похожа на ультразвук – неслышной, невидимой, неощущаемой. Но она была постоянной, разрушающей. Она была запредельной.

Макс, не раздеваясь, лег на диван. Снова, как тогда, после возвращения с той памятной охоты, этот диван стал свидетелем его мук. Как смертельно раненый зверь, стремящийся в свою нору, чтобы там умереть, Макс почти бессознательно пришел к своему дому. Он обхватил колени руками и замер. Все пройдет. Просто нужно отлежаться…

Мать Макса умерла, когда он служил в армии. Известие об этом он получил лишь спустя две недели, вернувшись с учений. Какое-то время он просто не мог осознать случившегося. Умом он знал, что мамы больше нет, но сердце отказывалось это чувствовать. Понимание пришло вместе с очищающими слезами… Он стоял на посту и плакал, глотая соленую влагу. Первая слеза едва не выжгла ему глаза, отвыкшие от этого, но потом стало легче. Слезы катились и катились, и Макс ощущал себя маленьким мальчиком, который еще не стыдится слез. Он вернулся в то далекое время, когда вместе с легкими детскими слезами уходили все горести и обиды… С тех пор ни одна слеза не касалась его глаз…

И вот, как тогда, Макс почувствовал поднимающийся к горлу тугой комок и жар в глазах, но… Максу хотелось плакать, а слез не было! Видимо тогда он выплакал все, что у него оставалось. Трудно было дышать, спазмы сдавили глотку, но глаза оставались сухими, как песок Кара-Кума. Маленький мальчик умер – Макс больше не умел плакать.

Рассвет, пробравшийся сквозь преграды облаков, осветил сначала так и не открытую бутылку водки, стоявшую на подоконнике, а потом и Макса, по-прежнему лежавшего на стареньком диване. В затекших пальцах он сжимал две фотографии. С одной на него смотрела красивая темноволосая девушка в беле платье, а на другой парень в камуфляже и сапогах-броднях, лихо закинув на плечо «вертикалку» беспечно улыбался ему с носа лодки.

Когда человек умирает – изменяются его портреты.