— То и надо устроить так, чтобы в стране даже одиночным крестьянам не страшно было жить, чтобы у них всегда была надежная охрана от врагов! — перебил его Ираклий. — Потому и учредили мы такую воинскую повинность. Я ведь понимаю: тяжело крестьянам отлучаться из дому на месяц, но лучше пожертвовать одним месяцем, чтобы одиннадцать месяцев жить спокойно.

— Верно, царь, что и говорить. Конечно, вам лучше знать, на то и вручены мы богом вам на попечение...

Бесики попал не в ту группу, в которой находился Ираклий, и это его обрадовало. Он почему-то все время боялся встретиться с царем и старался не попадаться ему на глаза. Только издали наблюдал он за Ираклием, и его поражало, как просто и непринужденно держал себя царь среди крестьян, но особенно удивительно было то, что крестьяне так же запросто вели себя с царем. В то время как князья и высшие сановники, приученные к дворцовому этикету, не могли безбоязненно подходить к Ираклию, крестьяне окружали его и подолгу беседовали с ним, острили, шутили, причем отпускали довольно крепкие словечки. Днем во время военных занятий они соревновались с Ираклием, причем не старались из угодливости отставать от него, а наоборот, изо всех сил добивались победы. Некоторым это удавалось, и их радости не было конца, когда Ираклий хвалил их за это. А победить Ираклия было не так-то легко: он был отличный наездник, рубил и направо и налево с одинаковой силой, мог пролезать под брюхо лошади на полном скаку и попутно подхватить с земли серебряную монету; из пистолета и из ружья он сажал пулю в кольцо и мог подбить любую птицу на лету. Все эти способности Ираклия вызывали восторг, особенно у крестьян, и это чувство усиливалось ещё тем, что он служил рядом с ними простым солдатом.

Бесики устроился в палатке рядом с царским секретарем Манучаром Туманишвили, и в свободное время оба они подолгу беседовали о поступке царя. Манучару, как родовитому князю, не нравилось поведение Ираклия и фамильярные отношения его с крестьянами.

— Это что же такое? — говорил он Бесики. — При таком поступке царя крестьяне нас, князей, уже ни во что не будут ставить, сядут на голову. Народная поговорка гласит: посадишь вошь на палец ноги, она тебе на голову залезет. Нехорошо это...

— Почему нехорошо? Царь — ведь слуга народа, — ответил Бесики.

— Тсс... молчи. Ещё услышат крестьяне и подумают, что если царь их слуга, тогда князья — их прислужники, а дворяне вроде тебя... — или, кажется, ты тоже стал князем? — ну, все равно, а дворяне, мол, уж вообще черт знает кто...

— Строго говоря, так оно и есть. Князь потому и получает оброк от крестьян, что он должен оказывать им попечительство, охранять от врагов, вершить правосудие, оказывать помощь. Ведь раньше, говорят, не было князей, а был глава племени, который...

— Знаем мы эти сказки. Князь есть князь, а крестьянин и даже дворянин, как бы он ни отличился, никогда не сравняется с князем. Разве дворняжка может стать ищейкой или гончей, как бы хорошо она ни лаяла?

— Однако гончая тоже — собака, а не какое-либо другое животное, — сказал с улыбкой Бесики.

— Но разница есть между ними, — не унимался Манучар.

— Конечно, среди собак тоже бывают князья, как среди князей часто попадаются собаки.

Манучар посмотрел на своего приятеля и не знал, рассердиться на эту шутку или рассмеяться.

— Конечно, гончая — тоже собака, но если ты этим думаешь меня сравнить с мужиками, то глубоко ошибаешься.

— Перед богом все равны.

— Перед богом, может быть, и равны, но на земле мы пока что подчиняемся ниспосланным нам богом законам. А тут что же это получается? Согнали нас вместе, как баранту, ни различия, ни уважения, даже велят спать рядом со вшивыми мужиками в одной палатке, и я должен дышать вонючим воздухом, который исходит от их смрадных овчин и потных тел. Но и этого мало, — мужиков сделали ещё и нашими командирами...

— В бою титул и звание не помогают, нужно знать военное искусство и быть удалым молодцом.

— Ну вот, скажешь тоже! Оттого что вьючная лошадь может тащить больше груза, чем породистый скакун, её не наряжают в сбрую, отделанную золотом, и не ставят во главе скакунов.

Бесики собрался было ответить, но, когда вспомнил, как неуклюже скакал Манучар на лошади во время военных занятий, ему стало понятным, почему так остро переживал этот придворный чиновный князь ущемление его сословного преимущества.

Вскоре выяснилось, что многие князья и даже дворяне разделяли мнение Манучара. Они хоть и не смели явно высказать свое недовольство поведением Ираклия, но часто перешептывались между собой, укоризненно покачивая головой. На глазах царя они, подражая его примеру, беспрекословно подчинялись своим начальникам, будь он незнатного рода или даже собственный их крепостной, но стоило Ираклию немного отойти в сторону, как они сразу принимали надменный вид и совершенно не слушались своих начальников.

Спустя недели две в лагерь прискакал гонец из Мухрани и сообщил, что отряд лезгин, возвращаясь из Ахалциха, сделал набег на деревню и, разграбив ее, угнал в плен около тридцати человек и что лезгины направились теперь в сторону Сагурамо.

Агабаб Эристави тотчас же явился к Ираклию за советом, но тот с улыбкой сказал ему:

— Ты начальник лагеря и сардар, а я простой воин. Я хочу посмотреть, как вы управитесь с делом самостоятельно. Вот совещайся с Дугабой.

— Я думаю, ваше величество, что они не пойдут в сторону Жиавали или Душети. Нужно немедленно скакать им наперерез, обойдя Зедазени.

— А ты что скажешь, Дугаба? — обернулся Ираклий к бывалому воину.

Дугаба почесал затылок, подумал немного и отрицательно покачал головой.

— Наперерез нельзя. Если у них была бы только одна дорога, тогда ещё можно опередить и устроить засаду. Надо идти вслед. Они везут награбленное добро и не могут быстро двигаться. Надо отрядить человек двести отборных всадников и скакать вслед. Если они направились по Тианетской дороге, им не пройти прямым путем — там ведь наш лагерь, — стало быть, они постараются проскользнуть выше Алвани и по гребню податься к Дидо. У Тианети мы их настигнем...

— Вот что, — обратился Ираклий к Агабабу, — тебе незачем оставлять лагерь. Поручим Дугабе отобрать человек двести и немедленно скакать вслед за грабителями, — повернулся Ираклий к Дугабе. — Постарайся в свой отряд захватить побольше знатных людей, у них хорошие лошади.

Дугаба понял и ухмыльнулся. Он уже свыкся со своим положением начальника, и его мало стесняли знатные подчиненные.

Через полчаса отряд уже был готов и, возглавляемый Дугабой, выступил в поход.

В число отобранных попали Бесики и Манучар, и теперь они ехали рядом. Манучар был не в духе, так как ему не разрешили нагрузить на лошадь ни сумок с провизией, ни бурки для ночлега, а велели сунуть в карман несколько лепешек хлеба — и все. Проверили гозыри, в которых не оказалось и крупинки пороха, и под хохот окружающих Манучару пришлось бежать обратно в палатку, чтобы наполнить их порохом.

Отряд вытянулся цепочкой и, извиваясь по узкой дороге, продвигался скорым, но равномерным шагом.

— И это называется ехать вдогонку? — буркнул Манучар. — Надо скакать, а не плестись мертвым шагом. Что, грабители нас подождут, что ли?

Более опытный в походах, Бесики с улыбкой сказал ему:

— Ты постарайся ехать так, чтобы другие не обгоняли тебя, а то через час окажешься в хвосте отряда.

Действительно, как только отряд перешел вброд реку Арагву и начал подыматься по крутому подъему, Манучар незаметно для себя стал отставать и вскоре оказался в самом конце колонны, которую замыкал коренастый воин. Ему, видно, было поручено следить за отстающими, чтобы они не вздумали улизнуть обратно. Поэтому он искоса посмотрел на Манучара и спросил:

— Что случилось с вашей лошадью, не запаленная ли она?

— Да нет, — ответил Манучар, — рысь у неё плохая, все кишки мне растрясла, вот и приходится мне ехать шагом. Думал, хорошую лошадь купил, а подсунули мне настоящего одра.