Когда Бесики кончил писать и оглядел стены, он увидел, что почти не осталось ни одного камня, на котором бы не были написаны стихи. Читать их мог только сам поэт, но он с одного взгляда распознавал написанное и заучивал наизусть с тем, чтобы через много лет воспроизвести на бумаге эту свою патриотическую поэму, столь не похожую на его придворную лирику.

Дни бежали за днями. Бесики привык к своим мечтам и забыл, что ему в самом деле предстояло вскоре бежать. Поэтому, когда однажды, в рождественскую ночь, до его ушей донесся сверху какой-то шум, он не сразу понял, в чем дело. Когда же с потолка по веревке спустился человек, он вскочил на ноги от неожиданности.

— Бесики! — позвал его кто-то шепотом.

— Кто ты? — спросил он так же шепотом.

— Я — Гогия Патрели. Не узнал? Ну, друг, теперь будь молодцом. Можешь подняться по веревке?

— Попробую. Как ты сюда пробрался?

— Сейчас не время разговаривать. Нам нужно выбраться отсюда, пока сторожа не вернулись из церкви.

Бесики схватился за веревку, но не смог подтянуть вверх свое тело. Гогия подхватил его, как ребенка, и поставил себе на плечи. Бесики кое-как дотянулся до отверстия в стене под самой крышей, пролез в него и очутился на свободе. Он вздохнул всей грудью. Над головой его было небо, усеянное звездами.

— Ложись, чего ты стоишь? Ты с ума сошел! —зашептал Гогия, как только Бесики высунул голову из отверстия. — Ты хочешь, чтобы тебя подстрелили?

Гогия осторожно заглянул во двор крепости и знаком показал Бесики, чтобы тот спускался по веревке, привязанной к зубцу башни, прямо над берегом Куры. Бесики протиснулся между двумя зубцами, взялся за веревку и окинул взглядом город. Окна в домах были освещены, город сверкал огнями; издали доносились звуки сазандари. Среди темных улиц там и сям мелькали прохожие с факелами или с фонарями. У въезда на мост сидели вокруг костра караульщики.

Бесики вдруг осознал, на какой головокружительной высоте он находился. Ноги и руки у него слегка задрожали, но он пересилил себя, схватился за веревку и, смело оттолкнувшись от стены, повис в воздухе. Он изодрал себе локти, ударился коленом об острый камень, а в руках ощутил такую жгучую боль, что едва не выпустил веревку. Но продолжал быстро спускаться. Почувствовав под ногой выступ скалы, остановился, передохнул и заглянул вниз. Где-то глубоко под его ногами, во мраке, шумела Кура. Бесики снова стал спускаться.

Вдруг во дворе крепости раздались крики, один за другим грохнули два выстрела. В ту же секунду Гогия Патрели быстро скользнул вниз по веревке и почти что сел на плечи Бесики.

— Быстрей! — шепнул он.

Бесики ослабил пальцы, сжимавшие веревку, и полетел вниз со страшной скоростью. Точно раскаленное железо обожгло ему ладони, с которых веревка содрала кожу. Он с размаху упал на тропинку перед пещерой Або Тбилисского и не успел ещё прийти в себя, как Гогия Патрели уже тряс его за плечи.

— Скорей вставай! Иначе мы погибли.

Снова затрещали ружья, засвистели и зацокали, ударяясь о скалу, пули.

Гогия поднял Бесики и, поставив его на ноги, пустился вниз, словно проваливаясь в глубокую тьму. Бесики, скользя и падая, последовал за ним. Он ударился грудью о выступ скалы и расцарапал себе в кровь лицо об острые камни. Наконец, не удержавшись, он просто покатился вниз и грузно шлепнулся в мягкий, как тесто, мокрый песок. Бесики не в силах был пошевелиться; шум Куры, кипевшей водоворотами в теснине под мостом, оглушил его, и он не расслышал, как позвал его Гогия. Щека его очутилась в воде, которая быстро набралась в ямку, выдавленную в песке его головой.

— Что с тобой, Бесики? — изо всех сил тряс его Гогия. — Ты не можешь двигаться?

Подхватив Бесики на руки, словно ребенка, Гогия с шумом вошел в воду и посадил его в заранее приготовленную лодку. Лодка накренилась и наполовину наполнилась водой. Если бы Гогия сел в нее, не вычерпав воду, она неминуемо пошла бы ко дну. Думать было некогда, — по мосту бежали стрелки с ружьями. Гогия изо всех сил толкнул лодку к противоположному берегу и сам поплыл за нею. Течение быстро увлекло их, и они скрылись за скалой. Через минуту они очутились около устья речки Дабаханки. Гогия вытащил Бесики из лодки, взвалил его себе на спину и скрылся под сводами моста. Освободившаяся лодка отвалила от берега, и её понесло вниз по течению. С моста сейчас же послышался сухой треск выстрелов. Гогия оглянулся.

На башне стояли сторожа, которые факелами освещали путь человеку, осторожно спускавшемуся по оставленной беглецами веревке. Гогия как-то по-особенному хмыкнул, что должно было выражать радость по поводу удачи и насмешку над преследующими. Через мгновение он, подхватив свою тяжелую ношу, стал взбираться вверх по тропинке и скоро скрылся в узком темном переулке.

Когда Бесики пришел в сознание, он увидел, что лежит в маленькой комнатке с низким потолком, которая была освещена только плошкой. Около него стояли двое мужчин. Один из них был Гогия Патрели, а другой — лекарь Иване Турманидзе.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Бесики? —с отеческой заботой спросил Гогия. — Как тебе не стыдно? Или ты не мужчина?

— Где я?

— Не бойся, мы в безопасности! Болит у тебя что-нибудь? Вот я привел к тебе Иване. Узнаешь его?

— Иване?

— Да, нашего Иване Турманидзе.

— Ну-ка, разденем его, посмотрим, что с ним, — прервал их лекарь и тотчас же принялся расстегивать застежки на одежде Бесики.

— Не беспокойся, переломов нет! — успокоил он Бесики после того, как внимательно осмотрел его. — Правда, расшибся ты жестоко, и вся кожа у тебя на руках содрана. Но это пустяки! От моей мази за неделю заживут все рапы.

Пока Турманидзе смазывал и перевязывал раны, Гогия рассказывал Бесики о том, что происходило в городе.

— Настоящее татарское нашествие. По городу бегают люди с факелами, ищут в каждом уголке. Говорят, что государь обещал сто золотых тому, кто поймает Бесики. Человек пятнадцать уже арестовано, но не могут же все они оказаться тобой! Совсем растерялись мандатуры! Поймали одного борчалинского татарина: ты, дескать, только прикидываешься татарином, а на самом деле ты и есть Бесики! До утра, наверное, многих заберут — даже священников. Мало ли как мог Бесики переодеться!

— А ты разгуливаешь по городу без опасений? — спросил Бесики.

— Конечно! Ведь никто не знает, что и устроил твой побег! Я первый суетился и бегал по улицам. То зову: «Скорее сюда, он здесь!», то кричу: «Вон он, там, держите его!» И того татарина тоже я заставил арестовать.

— Где мы сейчас?

— Не все ли тебе равно? Нас здесь никто не найдет. Чего ещё тебе надо?

Турманизде ушел. Гогия собственноручно покормил больного и пожелал ему спокойной ночи.

Бесики думал, что на следующий же день поднимется с постели, но ошибся. На следующий день боль стала сильней, и он очень мучился. На третий день ему так сдавило грудь, что он едва мог дышать. Турманидзе дважды навещал его и перевязывал ему раны.

Лишь через десять дней Бесики встал с постели. Все это время Гогия был с ним. Он приносил ему свежие новости, составлял вместе с ним план побега из города. После долгих рассуждений они решили выйти из города по обходной Телетской дороге, подняться в Коджори и уже оттуда, в полной безопасности, взять направление на Имеретию. В городе уже забыли о бегстве Бесики; все были уверены, что его давным-давно нет в Тбилиси. Теперь переодетому Бесики уже было нетрудно ускользнуть из города незамеченным.

Вскоре настал и долгожданный день. С утра стояла тихая и ясная погода, солнце ласково светило, был легкий мороз. Над крышами бань клубился пар, который поднимался к вершине нарикальского холма и облаком окутывал высившуюся на скале крепость. Город был полон обычного шума; слышались стук молотов в кузницах, скрип аробных колес, свист плетей, топот копыт и голоса прохожих.

Бесики окинул на прощание столицу долгим взглядом. На глазах у него были слезы.