На рассвете, когда в предутренней мгле обрисовался крест Метехской церкви, Бесики и Давид покинули своих гурий. Опьяненные гашишем, пошатываясь, они шли по темным улицам. Оба, крадучись, осторожно вошли во дворец. Когда преданный слуга раздел и уложил их в постель, в ушах у них ещё долго звенели хрустально-чистые голоса возлюбленных.

На другой день, уняв головную боль в прохладной бане, стали готовиться к охоте. Но вечером прискакал гонец и привез приказ Ираклия, в котором сообщалось, что его светлость Давид Орбелиани назначается начальником кахетино-карталинских войск и под его надзором должно производиться восстановление городских стен. Давид отменил охоту и вместе с сарайдарами составил план обновления крепости. Они сделали промеры поврежденных мест, используя инструментарий каменщиков, немецкой астролябией измерили углы и на пергаменте начертили карту города, обнесенного стенами, обозначив места, где должны были вестись работы. Бесики с любопытством рассматривал план, испещренный геометрическими фигурами; он напоминал ему виденные у иранских купцов арабские карты.

Все это время Бесики не разлучался с Давидом. В тот момент, когда городской моурав увидел их на крепостной стене, Давид осматривал медные пушки, покрытые зеленым налетом. На некоторых из них виднелись арабские надписи, но на большинстве была выбита печать Ираклия. Все пушки стояли на низких лафетах. Возле них лежали сложенные в пирамиды чугунные ядра.

— Нам необходимо иметь регулярное войско, как у русского царя, — сказал Давид. — Какой толк от этих пушек, если во всем городе не найти ни одного бомбардира-наводчика, знающего свое дело!.. Русские каждого десятого из крепостных берут в регулярную армию. В ней он служит двадцать пять лет, изучая ту или иную отрасль военного дела. Имея такое вымуштрованное войско, Грузия была бы непобедима.

— Такое войско потребует больших затрат, — заметил Бесики.

— Неужели мы не в состоянии содержать каждого десятого? Взгляни на городскую крепость, она около трех миль длиною, а часовые стоят только у ворот, и то лишь для того, чтобы взыскивать установленные в пользу моурава налоги с людей, входящих в город. Такой большой город и не имеет гарнизона! Хорошо, что враг этого не знает, а иначе двести воинов, подкравшись с лестницами, могли бы овладеть крепостью с такой быстротой, что жители и ахнуть не успели бы.

— Враг умнее нас, — горько улыбнулся Бесики. — Все наши усилия тратятся на то, чтоб изгонять мусульман из наших же крепостей. Не проще ли было бы не отдавать их врагу?

— Вот в том-то и дело! Имеретинский царь Соломон с большим трудом освободил от османов Кутаисскую, Шорапапскую и Багдадскую крепости, но, вместо того чтобы утвердиться в них, взорвал стены, а турки восстановили их, заставив работать подданных самого же Соломона. Правда, Соломон правитель деятельный и решительный, а наш царь Ираклий, дай бог ему долголетней жизни, и подавно, но что дает одна их решительность государству, когда у нас непрерывно идут войны? Даже железо сгорает от постоянного накала. Не видно конца нашествиям и набегам. Царь Ираклий обратился за помощью к русской императрице. А неужели мы сами не можем создать постоянного войска? Разве не лучше иметь одного хорошо обученного пушкаря, чем сотню необученных воинов, подобных нашим? От предков мы наследовали мужество и храбрость, но забыли об их уме и мудрости.

Бесики заметил направлявшегося к ним моурава и глазами указал на него Давиду.

— Идет к нам старый шакал и доносчик, будем говорить о другом.

— Если царь терпит таких взяточников, то разве сдобровать стране? — вздохнул Давид. Потом направил подзорную трубу на гору святого Давида и начал внимательно смотреть в ту сторону.

В проходе, устроенном внутри стены, послышалось сопение моурава; ему было трудно подниматься по крутой лестнице.

— Задыхается! — засмеялся Давид.

Когда моурав и его спутники взобрались на стену, друзья отвесили глубокий поклон. Хотя Ираклий назначил Давида военачальником, но распоряжение не было ещё скреплено грамотой, и потому Давид вынужден был считаться с моуравом. Тот, с трудом переведя дух, едва мог ответить на приветствие. Тяжело дыша, он сел, прислонившись к зубцу, и, вытирая платком вспотевший лоб, обратился к Давиду:

— Каменщики жаловались, что вы забраковали строительство Сололакской стены.

— Если стену не отстроить заново, она через месяц обрушится. Взгляните на неё в подзорную трубу, и вы сами в этом убедитесь.

— Не надо, — махнул рукой моурав, когда Давид протянул ему подзорную трубу: — сколько ни старался, ничего не мог увидеть через эту диковину. А что вы находите негодным в стене?

— Они начали стройку прямо на грунте, а там косогор с оползнями. Достаточно хорошего дождя, чтобы вся стена рухнула в овраг. Надо разобрать её и строить вновь на надежном фундаменте.

— Но ведь мы потеряем двести рублей! — вскрикнул пораженный моурав.

— Пусть виновный и возместит убыток, — спокойно заметил Давид и взглянул на Бесики, в раздумье смотревшего на раскинутый внизу город.

Моурав собрался встать, мелик и асасбаш бросились ему помогать. Он тяжело поднялся, колыхая объемистый, как бурдюк, живот, и взглянул в сторону Сололаки. Он был в тайном сговоре с подрядчиками — ему доставалась половина прибыли. А теперь, если разрушить стену, придется добавлять из собственного кармана, не то подрядчики могут пожаловаться царю, что моурав берет с них взятки. Ираклий был крут на расправу, и моурав рисковал тем, что в лучшем случае его лишат должности и, опозоренного, посадив на осла, провезут напоказ по городу.

Моурав несколько раз вытер платком жирную шею, обдумывая, как ему выкрутиться.

В это время появился стражник и, отвесив всем поклон, доложил моураву:

— Из Стамбула прибыл караван ага Ибреима в сто верблюдов. С ним приехали и греки, выписанные царем Ираклием.

При упоминании ага Ибреима Давид подмигнул Бесики. Оба улыбнулись, а у моурава от удовольствия просияло лицо. Прибытие каждого каравана было для него праздником — с каждых десяти рублей пошлины пять копеек шло в его пользу. Всякий приезжий из чужеземных стран обязан был явиться к моураву и преподнести подарок. Так гласил устав.

— Вот уважил меня, клянусь богом, — обратился моурав к стражнику. — И царь Ираклий обрадуется приезду греков! Где они?

— Там, на площади, где и караван, Ага Ибреим просит вас спешно прислать сборщиков, чтобы успеть до сумерек сложить товары в караван-сарай.

— Беги немедленно, скажи ему, что иду, передай и мой сердечный привет. Слышишь, так и передай... а я скоро приду.

Стражник исчез. За ним стал спускаться по лестнице и моурав, но, задержавшись, обратился к Давиду:

— Ничего не поделаешь, Сололакскую стену заставлю построить вновь, только не надо говорить об этом царю Ираклию, а то он разгневается.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — ответил Давид.

Бесики продолжал задумчиво смотреть на город. По

извилистым улицам и на площадях копошился народ. Доносился глухой шум.

— О чем ты задумался? — спросил Давид и, сложив подзорную трубу, перекинул прикрепленный к ней ремень через плечо, — Пойдем посмотрим на караван.

Бесики очнулся.

— Думал я о нашей стране, Давид. Она богата только развалинами! И как могло, после царицы Тамары, выпасть на нашу долю такое унижение? Взгляни на город: от его былого величия остались только одни храмы. Сколько городов на свете, основанных позднее Тбилиси, и все же богатых и цветущих. Приходится удивляться, что после стольких иноземных нашествий и разорений он все же сохранил свой облик. Как было бы хорошо, если бы город расширился до Дигомской долины, а заречная сторона обстроилась до Грма-Геле и улицы были бы прямыми, как стрела, такими, какие, по твоим рассказам, в Петербурге. Я мечтаю увидеть в Тбилиси дома в несколько этажей, вымощенные площади и стройно марширующее по широкой улице войско, столь грозное, что от одного его вида трепетали бы иностранные послы.