— Эх! Что натворили враги с Захарией, духовником Теймураза и воспитателем Ираклия!.. Скажи мне, пожалуйста, эти русские на самом деле приехали помочь Ираклию?
— Конечно, они тоже будут сражаться с турками. Почему ты меня позвал, что хотел мне сказать? — нетерпеливо спросил Бесики и с некоторым сожалением посмотрел на отплывающий паром.
— Значит, они должны помочь нашему царю? — повторил Беруча.
— Конечно.
Беруча задумался. Большим и указательным пальцами он почесал себе грудь.
Потом опять спросил Бесики:
— А этот кто такой? Царевич?
— Который?
— Вот этот начальник русских.
— Он не царевич, а граф.
— Граф! Большой человек, — сказал Беруча, хотя и не знал, что такое граф. — Равен царю?
— Нет, даже меньше князя.
— Значит, он должен во всем подчиняться нашему царю?
— Конечно, без разрешения царя он и шагу не ступит.
Бесики охватило нетерпение, он не мог понять, почему позвал его этот старик и что, собственно, ему нужно.
Беруча опять задумался.
— Если всё это так, — тогда я ничего не понимаю.
— И я тебя не понимаю.
— Не понимаю потому, что он, вот этот граф-генерал, послал человека с письмом к ахалцихскому паше. А разве без ведома царя можно врагу посылать письма? Наш царь идет воевать с пашой, а этот генерал посылает ему письмо.
— Письмо к ахалцихскому паше? Я тебя и вправду нс понимаю.
— А вот так... Когда я сторожил на башне, то случайно подслушал разговор. Генерал сперва беседовал с каким-то своим человеком, тут я ничего не понял, так как не знаю их языка. Но потом этот человек привел какого-то турка, дал ему письмо и сказал по-турецки: «Эту записку вручи Сафар-паше», и подарил ему кошелек с золотом, «Если ты принесешь ответ от Сафар-паши, — прибавил он, — получишь ещё столько же золота».
— А что было написано в записке?
— Откуда я знаю?
— О чем же они говорили?
— Ведь я же тебе сказал, что они говорили по-ихнему, я ничего не понял, а татарину сказали, чтобы он был осторожен и письмо не попало в чужие руки. Татарин им ответил: «Не беспокойтесь, я перейду в Джавахетию, там у меня много приятелей, и оттуда дорога безопасна».
Это сообщение заставило Бесики задуматься. Сперва он решил, что Тотлебен предлагает ахалцихскому паше сдаться без боя, но тогда зачем предостерегали гонца не попасться в чьи-либо руки? И зачем дали ему столько золота и обещали ещё одарить? Такая услуга не стоила такою вознаграждения. И что мог написать Тотлебен Сафар-паше? Спросить у Рейнегса? От Бесики не ускользнуло, что Тотлебен позвал Рейнегса и вместе с ним долго находился в башне. Но ведь Рейнегс не скажет Бесики правды.
Погнаться за посланцем? Но как узнать, по какой дороге он отправился? Быть может, Тотлебен и в самом деле предлагает Сафар-паше сложить оружие, в таком случае Бесики не имеет никакого права вмешиваться в это дело. Но, конечно, надо обо всем уведомить Левана.
Бесики все ещё колебался, как ему поступить, когда вновь причалил паром.
— Благодарю тебя, Беруча, за преданность, — сказал Бесики старику.
Он попрощался с ним и направился к парому, решив, что непременно повидается с Рейнегсом. Бесики хотел спросить его относительно письма Сафар-паше.
Переправившись на другой берег, Бесики тотчас же отправился искать Рейнегса, но в дороге узнал успокоительную весть. Офицеры рассказывали друг другу о том, что Тотлебен послал письмо ахалцихскому паше с требованием явиться к нему с покорностью.
Бесики сразу успокоился и, когда встретил Рейнегса, уже ни о чем его не расспрашивал.
После ухода войска жизнь в Тбилиси затихла, словно весь город опустел. На улицах показывались лишь редкие прохожие. Даже из кузниц почти не было слышно веселого перезвона молотков. Мастера собирались либо в духане, либо на рыночной площади и целыми днями беседовали о русско-турецкой войне и о походе Ираклия. Некоторые утверждали, что турецкий султан предложил русской императрице выйти за него замуж, иначе он пойдет на неё войной. Иногда в беседу горожан вмешивался какой-нибудь вельможа или царский чиновник, который разъяснял настоящее положение вещей, так как многие не разбирались, кто кому помогал в войне с турками — русские ли грузинам или, наоборот, грузины русским.
И во дворце все притихло. Царица Дареджан переселилась в Сачино и целые дни проводила, молясь, в дворцовой церкви. Каждый день приезжал гонец от Ираклия и привозил письма. Дареджан их читала, а затем передавала их содержание придворным дамам и царедворцам.
В гостиной Дареджан ежедневно собирались все, кто имел право являться во дворец. Разряженные дамы и вельможи спешили в Сачино, чтобы узнать новости, успокоить невольную тревогу и, убедившись, что дела Ираклия идут хорошо, начинали потихоньку сплетничать, следя друг за другом.
Развлекались игрой в нарды или шахматы, а также стихами и сочинениями экспромтов. Находчивее всех была острая на язычок Анастасия, сестра царицы Дареджан. Своими насмешливыми строками она изводила Чабуа Орбелиани.
Часто читали вслух «Витязя в тигровой шкуре», «Ростомиани», стихи Теймураза и остроумные басни Саба-Сулхан Орбелиани.
Иногда на эти вечера приходил и католикос Антоний. Но тогда они походили больше на панихиду. Дамы не решались ни смеяться, ни громко разговаривать, ни читать мирские книги. Все томительно слушали сурового Антония, который затевал беседу о боголюбии и высокой морали. Особенно он осуждал кокетливых и нарумяненных женщин. Антоний поносил Руставели. Хотя он называл его мудрецом, но «Витязя в тигровой шкуре» все же считал произведением, развращающим народ и оскверняющим учение Христа. Спорить с католикосом никто не решался, за исключением царицы.
Дареджан почтительно говорила католикосу, что в каждой стране есть знаменитые поэты, книги которых читают в домах вельмож, ибо в этих книгах заключена мудрость. И если мудрое произведение Руставели у некоторых вызывает греховные мысли, то в этом не вина автора. И долг католикоса — воздействовать на заблуждающихся, чтобы они не забывали любовь к богу.
Католикос был недоволен её вмешательством, так как из слов Дареджан можно было сделать вывод, что если в народе убывает страх перед богом, то в этом вина католикоса, недостаточно его опекающего. Антоний в таких случаях незаметно менял тему беседы и распространялся о своих разногласиях с Захарией Габашвили. Он жаловался царице, что Захария хотя и переселился в Россию, но и оттуда не дает ему покоя.
Антоний слышал о письме Захарии к царю, но так как Ираклий, уходя в поход, ни слова не сказал ему о письме, католикос был обижен. Антоний несколько раз расспрашивал о письме царицу. Ему очень хотелось узнать его содержание, но Дареджан тоже не читала этого послания и ничего не могла сообщить католикосу. Ни словом не обмолвились о письме и мдиванбеги. Без разрешения царя они не смели никому сообщить о том, что происходило или обсуждалось на заседании Совета. И католикос с болью в сердце и недовольный уходил из Сачино. Едва он исчезал, все с облегчением вздыхали, вновь слышался беззаботный смех женщин и сыпались остроты.
Даже придворный священник Лука, проводив католикоса, веселым возвращался в гостиную и принимал участие во всех развлечениях. Дамы дразнили его, и одна задала лукавый вопрос:
— Отец Лука, вас, кроме креста, ничто не украшает?
Лука, хитро прищурив глаза, отвечал:
— То, что у меня на груди, вы сами видите, а что касается остального, я так же украшен, как подобает всем потомкам Адама.
Это вызвало взрыв хохота.
Анна не посещала этих собраний и оставалась дома. Димитрий поправлялся и мог уже сидеть в постели. Приближалась последняя неделя великого поста, все готовились к святому причастию и говели.
После вечерни Анна и Майя часто запирались в какой-нибудь отдаленной комнате и целыми часами о чем-то шептались. Одинокая маленькая Анико или грустно глядела с веранды в парк, или сидела в комнате за книгами. Последнее время ею овладела странная грусть. Ей исполнилось четырнадцать лет, она стала взрослой и, по увереньям её сверстниц, в Анико должен был влюбиться какой-нибудь юноша. Гораздо менее красивые девушки уже имели обожателей, посылали им любовные письма, назначали свидания и, подобно Тинатин и Нестан, давали рыцарские поручения. Анико же не имела поклонника. Ей нравился только Бесики, и она с трепещущим сердцем ждала от него любовного послания. Девушка не раз пыталась как бы невзначай с ним встретиться или остаться наедине в надежде, что он, подобно Тариэлю, воспылает к ней любовью. Но Бесики нс замечал ее, при встречах или улыбался, или говорил несколько незначительных слов и вообще обращался с ней, как с маленькой девочкой. Анико пыталась выкинуть образ юноши из сердца, рассердиться на него, представляла себе его то уродом, то трусом, ставила ему в вину незнатное происхождение, но как ни старалась она забыть о Бесики, ей это не удавалось. Когда Анико узнала, что Бесики уходит на войну, она заперлась в своей комнате и поспешно вышила на зеленом шелковом платке двустишие: «Ах, поцелуют небеса Рион, когда вернется к нам Бесарион». Платок предназначался в подарок отправляющемуся в поход Бесики; она заранее представляла себе удивление поэта, когда он где-то далеко, очень далеко, случайно прочтет этот стих, вышитый на платке. Тогда, наверное, Бесики догадается о её любви и будет вспоминать Анико с нежным чувством.