— То есть... — замялся Давид, — авантюрист — это человек, который, не разбираясь в средствах, домогается создать себе имя и положение.

— Ах вот что! — промолвил Ираклий и продолжал перебирать четки.

— Проволочка с наступлением, — продолжал Ременников, — позволяет врагу собрать и увеличить свои силы. Все это может отразиться пагубно на наших боевых действиях и в конечном счете привести к поражению. Поэтому мы решили, ваше высочество, арестовать Тотлебена и, пока императрица не убедится в правильности такого решения, просить вашего покровительства.

— Это невозможно, — ответил Ираклий.

Офицеры с удивлением переглянулись. Чоглоков хотел что-то сказать, но Ираклий жестом остановил его и продолжал:

— Тотлебен пока не совершил ничего преступного в отношении меня или вас, и его арест может вызвать нежелательные осложнения. Благодарю вас за преданность, но я не могу быть соучастником заговора. Из-за какого-то генерала я не хочу восстанавливать против себя русскую императрицу. Назначение Тотлебена или его увольнение — это право только самой императрицы. Она наградила меня орденом Андрея Первозванного, и на пасху Тотлебен должен вручить его мне. Что подумает её величество императрица, если узнает, что я иду против её ставленника? Я не могу вам приказывать, но по-отечески прошу не вовлекать меня в конфликт, который может возникнуть у вас с её величеством.

— Ваше высочество, мы готовы исполнить не только вашу просьбу, но и всякий ваш приказ, но наше решение в отношении Тотлебена непоколебимо: жребий брошен, мы арестуем его после того, как он вручит вам высокую награду, — сказал Ременников.

— Ваше высочество, — воскликнул, сорвавшись с места, Чоглоков, — я беру всю ответственность на себя! После наследника престола, Павла, я являюсь законным претендентом на российский трон. В Грузию меня послала лично императрица с чрезвычайным поручением. Я сам объяснюсь с ней по этому вопросу, и вы будете совершенно ни при чем. Пока весть об устранении Тотлебена достигнет Петербурга, мы обязательно победим турок, а, как вам известно, победителей не судят.

Ираклий что-то шепнул Давиду, тот в знак согласия наклонил голову и обратился к офицерам:

— Господа, царь повторяет вам свою просьбу и выражает надежду завтра продолжить беседу с вами. Теперь его высочество желает отдельно побеседовать с господином Чоглоковым. Бесики, проводи господ офицеров.

Офицеры встали, откланялись и покинули палатку.

Офицеры решили, не мешкая, вернуться в Сурами. Они не подождали Чоглокова, отказались и от ужина. Им не было расчета возбуждать в Тотлебене какие-либо подозрения.

Назаров не поехал с ними и завел беседу с Бесики. Но Бесики был погружен в свои думы, почти не слушал болтовни Назарова и на его вопросы отвечал односложными «да» или «нет». Он невольно вспомнил рассказ Беручи о письме, которое Тотлебен отправил ахалцихскому паше. Сомнения мучили его. Теперь для Бесики стало ясным, каково было содержание этого письма, и он упрекал себя в том, что не послал погони за гонцом. Даже ценой жизни он должен был захватить это письмо и вручить Ираклию. Но теперь было поздно думать об этом и каяться. Оставался единственный выход — заставить Рейнегса сознаться и передать содержание письма. Этот проходимец находился в лагере Тотлебена. Правда, он заболел тифом, его поместили в лазарет, и к нему никого не допускают, но Бесики мог сказать, что пришел навестить его по поручению царя, и тогда ему не отказали бы в свидании.

Бесики разыскал Соломона Леонидзе и попросил его подежурить, пока он вернется из Сурами. Потом взял разрешение от сахлтухуцеси на отлучку. Когда Чоглоков вышел из царской палатки, Бесики попросил через Назарова разрешить ему поехать вместе с ними, так как через русский лагерь, расположенный перед городом, не пропускали посторонних лиц.

Чоглоков согласился и, дружески потрепав Бесики по плечу, сказал Назарову:

— Какой красивый юноша. Он, наверно, из царского рода. Скажи ему, что я охотно возьму его с собой.

Бесики поблагодарил.

Стремянные привели коней. Чоглоков ловко вскочил в седло и в сопровождении эскорта поскакал в Сурами. В Моздоке он получил в свое распоряжение пятьдесят гусар. Генерал Кавказской линии Медем в отношении Чоглокова проявил особое внимание и из Кизляра послал письмо к коменданту Моздока с предписанием предоставить в распоряжение Чоглокова отряд гусар.

Уже смеркалось, когда Чоглоков и Бесики миновали аванпосты русских и въехали в Сурами. Сурамская крепость со своей высокой башней и зубчатыми стенами возвышалась на крутой скале, горделиво взирая на скученные у её подножия домики.

В городе Бесики попрощался с Чоглоковым и направился к общежитию католических миссионеров, где находился больной Рейнегс.

Больница помещалась в маленьком флигеле. Бесики спрыгнул с коня и огляделся. Во дворе никого не было. Привязав коня к перилам, он взошел на балкон и, не постучав в дверь, резким движением открыл её и переступил порог.

В комнате горела свеча, хотя ещё не было темно и дневной свет проникал через окно, затянутое мутной вощеной бумагой. Бесики уже собрался окликнуть Рейнегса, как вдруг заметил, что в постели лежат двое. Они, очевидно, спали, так как не слышали, как он вошел. Бесики быстро прикрыл дверь и громко постучал.

До него донесся шепот и шаги, потом дверь приоткрылась и показалось испуганное лицо Рейнегса.

— Ах, Бесики, это ты? — с облегчением вздохнул Рейнегс и распахнул дверь... — Заходи, заходи...

— По-моему, ты не один? — спросил Бесики.

— Пустяки, ведь ты свой, — смеясь, сказал Рейнегс и направился к кровати. Он был в одном нижнем белье.

Бесики вошел в комнату. Сидевшая на постели женщина закрыла голову чадрой и стала неторопливо одеваться, ничуть не стесняясь его присутствия.

— Садись, не обращай на неё внимания, она сейчас уйдет, — сказал Рейнегс и натянул на себя одеяло. — Если собираешься у меня переночевать, не соскучишься, она приведет подругу...

Бесики ничего не ответил. Он подождал ухода женщины. Потом сел на низенькую табуретку и обратился к Рейнегсу:

— Ты в самом деле болел?

Рейнегсу не понравился тон Бесики, и он нахмурился, почувствовав, что вопрос задан неспроста.

— Конечно, болел, да ещё как!

— По тебе это незаметно, — цвет лица отличный и...

Бесики показал глазами на дверь, только что закрывшуюся за ушедшей женщиной.

— Э, цвет лица — пустое! Патер Доминик дал мне такое лекарство, от которого на другой же день болезнь прекратилась. Вот уже два дня как я пью вино и ем курятину.

— Знаешь, что я тебе скажу? — Бесики встал, огляделся и быстро защелкнул дверную задвижку. — Если патер Доминик дает лекарство вроде того, какое я только что видел, то для меня ясна и твоя болезнь. Коротко говоря, ты должен немедленно сказать мне, что вы с Тотлебеном писали ахалцихскому паше? Знай, что у меня нет досуга долго говорить с тобой. Здесь же устрою тебе отпевание, если не выложишь всей правды.

Рейнегс стал шарить рукой под подушкой, нащупывая пистолет, но никак не мог до него добраться.

— Вот уж напрасные подозрения, — попытался Рейнегс беззаботным тоном разуверить Бесики. — О чем мог писать Тотлебен ахалиихскому паше? Конечно, о капитуляции. Не мог же он писать ему о том, что интересуется здоровьем его тетушки.

— Значит, он предлагал ему сдаться?

— Да.

— Ты знаешь Джалила? — спросил Бесики.

— Какого Джалила?

— Афганца — палача царя Ираклия. Хочешь, чтоб я привел его для твоего лечения?

Рейнегс растерялся было, но, сделав усилие и глубже запустив руку под подушку, нащупал пистолет и сразу успокоился.

— Гм, Джалила, — фыркнул Рейнегс. — У меня есть такое волшебное средство, против которого и Джалил бессилен.

От Бесики не укрылось движение Рейнегса, он хотел кинуться на него и вырвать оружие, но тотчас же отверг эту мысль. Рейнегс все равно не посмеет применить оружие против царского мдивани.