Друзья, как дети, брызгали друг на друга водой и хохотали. Потом долго наряжались, и когда покинули баню, уже смеркалось.

Нарядно одетые, мягко ступая, вошли они в главный зал. Толстые восковые свечи распространяли такой обильный свет, что отделанные зеркалами стены и потолок блистали, словно усыпанные алмазами.

Зал наполнился разодетыми дамами и вельможами. Они стояли группами в ожидании выхода царя и царицы. Одни развлекались стихами и шутками, другие беседовали о походе, восторгались храбростью и военным искусством Ираклия. Все были празднично настроены.

Тамара с Анной сидели в углу зала. Приятельницы о чем-то шептались и временами тихо смеялись.

— Вот и наши рыцари, — сказала Тамара, кивнув в сторону вошедших в зал Левана, Давида и Бесики.

Вошедшие сделали общий поклон и направились к Анне-ханум. Они приветствовали вдовствующую царицу и почтительно поцеловали у неё руку, потом подошли к Анне и поздоровались с ней.

Тамара взяла за плечо Левана и, повернув его направо и налево, заявила:

— Хорош!

Потом осмотрела Бесики.

— А ты ещё лучше...

— А каков он? — смеясь, указал Бесики на Давида.

Тамара, чуть нахмурившись, искоса взглянула на Давида и дала понять Бесики, что и тот не хуже своих друзей.

Три друга обходили зал и приветствовали дам по старшинству.

Во втором зале, более обширном, с золочеными колоннами, суетились пареши. Они расставляли на столе фарфоровую посуду, серебряные блюда и хрустальные бокалы.

К Левану подошел камергер и шепнул ему на ухо:

— Царь изволит запаздывать, но я не могу решить, по какой причине. Подошел я к дверям, кашлянул несколько раз, но никто не отозвался. Может быть, вы соизволите к нему пройти, царевич?

К Ираклию без разрешения никто не мог входить, кроме Левана. Он в знак согласия кивнул головой камергеру и позвал Давида и Бесики.

— Идем к отцу, попросим его пожаловать в зал.

Втроем они проскользнули за тяжелые бархатные занавески, прошли коридор и поднялись на верхний этаж. Леван смело открыл дверь, отделанную серебром, а Давид и Бесики остановились у порога в почтительном ожидании. Леван шагнул в комнату, но тотчас остановился и рукой дал знак друзьям не шуметь.

Ираклий, одетый, спал на тахте. Он даже не успел переменить походного платья. Парадная одежда лежала рядом в кресле.

По ровному дыханию можно было убедиться, что утомленный царь спал глубоким сном.

Давид и Бесики, вытянув шеи, заглянули в комнату. Леван на цыпочках перешел комнату, взял легкую белую бурку, острожно накрыл его отца и бесшумно вышел из комнаты, прикрыв дверь.

— Вздремнул наш лев, — прошептал Давид. — Идем, не будем его тревожить.

— Состарился отец, — задумчиво сказал Леван. — Первым раз вижу, чтобы его взяла усталость.

Они вернулись в зал. Леван предупредил камергера, чтобы он не беспокоил уснувшего царя.

Скоро музыканты, помешавшиеся на хорах, настроили инструменты, и загремела музыка.

Центр зала быстро опустел. Мужчины отошли к стенам, а большинство дам расселось в кресла; остальные вместе с с мужчинами, образовав круг, стали хлопать в ладоши.

Известный царский танцор Бека Хетагури плавно вбежал в круг, слегка покачиваясь, и, с неуловимой быстротой перебирая ногами, понесся по паркету. Улыбаясь, он повел глазами, выбирая, кого пригласить на танец. И вдруг, сорвавшись с места, скользнул с середины зала к маленькой Анико и опустился перед ней на колено.

Анико, сделав несколько шагов, словно крыльями, взмахнула руками и поплыла по залу, будто её нес нежный ветерок.

Когда девушка оказалась около Бесики, она взглянула ему в глаза и чуть заметно улыбнулась.

Бесики вздрогнул, потом посмотрел на старшую Анну.

Та сидела в кресле и хлопала в ладоши. Она глядела на Бесики. Щеки её заливал румянец. Уста алели.

И Бесики словно почувствовал прикосновение этих губ. У него закружилась голова, и он вышел из зала.

Город, над которым простерлась апрельская тёплая ночь, сверкал тысячами огней. На каждой кровле, в каждом углу, в духанах, мастерских и на площадях — везде, как расцветающие маки, пылали факелы, светились стеклянные и бумажные фонари и горели костры.

В зареве ярких огней выступали устремленные ввысь башни Нарикальской крепости.

На дворцовой площади рыжебородый шваб пускал со станка ракеты. Они кометами рассекали темную синеву неба и, взрываясь, рассыпались многоцветными искрами.

Тбилиси торжествовал победу.

Против Сионскою собора, около первых лавок сапожного ряда, начиналась узенькая улица, поднимавшаяся по направлению к крепости. На одной стороне этой улицы, тут же за углом, высилось здание суда, через дорогу от него стоял двухэтажный дом книжника Иасэ. Верхний этаж дома занимали жилые комнаты хозяина, половина нижнего была отведена под лавку, где он торговал книгами и бумагой. Через всю лавку тянулся широкий прилавок, стены до потолка были уставлены книжными полками. Вторая половина нижнего этажа представляла собой просторное помещение, в котором вокруг большого стола сидели ученики Иасэ и с утра до вечера писали. Один переписывал книгу, другой занимался переводом, третьи, достигшие звания мастера, писали жалобщикам прошения в суд. Клиентов этого рода у Иасэ было множество, ибо, как уже говорилось, здание суда находилось прямо против его дома и судья — мдиванбег Иесе Осесдзе — смотреть не хотел на прошения, если те не были написаны учениками книжника Иасэ. По этому поводу в городе даже сложили шутливую поговорку: если хочешь выиграть дело в суде, причастись у Иасэ и благословись у Иесе.

Иасэ был дворянином из старинного рода, а в те времена торговля считалась постыдным занятием не только для дворянина, но и для крестьянина. Но Иасэ, во-первых, в отличие от своих братьев, был католиком, а во-вторых, продавал книги и бумагу, что не только не презиралось, как торговля, а, наоборот, считалось богоугодным делом, так же, как продажа в церквах свечей или молитвенников. Вдобавок у Иасэ воспитывались ученики, которых он обучал не только грузинскому слогу, но и персидскому, арабскому, армянскому и латинскому языкам. Сам он владел многими языками, прочел огромное количество книг (от них у него и в лавке и в верхних комнатах ломились полки) и пользовался в Тбилиси репутацией мудрого человека, знатока философии и приятного собеседника. По вечерам у него собирались именитые тбилисцы, любители ученых споров. Сюда приходили: философ, богослов, физик, геометр, знаток естественных наук и ритор мдиванбег Иоанн Орбелиани; любители светских книг и веселых истории мдиванбеги — Теймураз Цицишвили, Кайхосро Авалишвили и Иасэ Амилахвари; мдиванбег и судья Мзечабук Орбелиани, философ и шутник, опасный противник в словесных поединках; неутомимые переписчики мудрых книг, философы — митрополит Михаил Тбилели, архимандрит Трифилий и протопресвитер Сионского собора Иоанн Осешвили; переводчики при католикосе Антонии: Тер-Филипп, Тер-Петрос и Тер-Давид; судья Иесе Осесдзе, который до обеда разбирал судебные дела, после обеда писал приговоры, а вечера проводил в гостях у Иасэ, ведя приятную беседу и перелистывая чужеземные книги; а также миссионеры-католики, купцы, ученые мусульмане и множество других светских и духовных лиц.

Иасэ обычно сидел на тахте, поджав под себя ноги. Седая борода закрывала ему грудь до самого пояса. Опираясь локтем на продолговатую подушку и перебирая четки, он читал книгу, развернутую у него на коленях, или беседовал с гостем. Лишь изредка он отдавал короткое приказание приказчику, стоявшему за прилавком, или отвечал какому-нибудь ученику на его вопрос. Обучал он, следуя своеобразному правилу. Он считал, что ученику надо объяснять все только наполовину, а до остального он должен дойти сам; помогать же нужно только там, где ученик решительно не в силах разобраться. Если не привыкнешь к самостоятельному мышлению, говорил Иасэ, то ничему не научишься. Способ ли обучения был в самом деле хорош, или ученики удачно подобраны, но школа Иасэ была лучшей в городе. С его учениками не могли сравниться познаниями ни ученики католикоса, ни семинаристы, ни воспитанники латинской школы. Ученики Иасэ так быстро, чисто и красиво писали, что однажды даже вызвали на состязание типографщиков, похваляясь, что, пока те наберут и сверстают псалтырь, исправят ошибки и отпечатают пятьсот экземпляров, они столько же перепишут от руки.