— Видел отца? — спросил царевич.

Тот отрицательно покачал головой.

— Почему?

— Эджиб встретил меня у дверей и сказал, что ему велено никого не пускать.

— Как никого? Даже самого сахлтухуцеси? Что это значит? Государь один?

— Нет.

— Кто у него?

— Бесики.

— Бесики? — Леван сразу успокоился. — Ну, это ещё ничего. Я боялся найти там кое-кого другого. Что ж, пойду повидаю государя.

И Леван вступил в галерею, которая соединяла приемную с царским кабинетом. Но тут эджиб, который стоял у дверей кабинета, вышел навстречу ему и почтительно доложил, что государь не велел принимать даже самого царевича. Ираклий просил сына и зятя извинить его и обещал, что сам всех созовет, когда придет время. Леван вернулся, позвал Давида и вместе с ним направился к Анне. Она радостно встретила зятя и племянника, поцеловала каждого в лоб, усадила на тахте и осведомилась о здоровье Тамары.

— Ну как она, мое бесценное сокровище? Привыкли друг к другу? — с улыбкой спросила Анна. — Наверное, привыкли, иначе разве она не пришла бы к нам хоть раз за все это время? Совсем стала затворницей наша Тамара! А ведь от вас до дворца рукой подать...

— Вот видите, а она на вас в обиде: совсем, говорит, тетушка меня забыла. Спасибо Левану—все время у нас: и днем и ночью. Право, в нашем доме не так уж неуютно, отчего же вы так редко к нам ходите?

— Я бы рада не расставаться с вами, да ведь знаете мои обстоятельства...

— Знаю, знаю! Сейчас скажете: «Мой Димитрий, я не могу его оставить...»—прервал её Давид. — Нашли чем отговариваться! Разве мало у вас слуг, которые могут присмотреть за Димитрием? Как поживает мой почтенный дядюшка?

— Известно, как! Теперь у него появилось новое чудачество — стал капризен, как малый ребенок. Увидит еду и от радости бьет в ладоши. А если его не накормят вареньем, хнычет, как младенец. Эх, лучше вы расскажите о себе. Леван, что с тобой? Похоже, что тебя рассердили. — Анна взглянула на Левана с любовью.

Леван вместо ответа только махнул рукой и, раскрывая нарды, сказал Давиду:

— Давай сыграем, скоротаем время, пока Бесики кончит свою беседу с отцом.

— Бесики? — переспросила Анна.

— Да, Бесики, — нахмурился Леван, занятый расстановкой шашек на игральной доске. — Отец заперся с ним ото всех, даже нас с Давидом не впустили. Любопытно, какие там у них секреты?

Анна не на шутку разволновалась. Сердце её бешено заколотилось. Что могло случиться? Быть может, Майя выдала её тайну и слух о её любви к Бесики дошел до Ираклия? Анна строила в уме тысячи догадок, но каждый раз возвращалась к этому предположению. Никакой другой причины для тайной беседы Ираклия с Бесики она не могла придумать.

Чтобы скрыть волнение, она вышла в Другую комнату. Приказав запятой рукоделием Анико выйти к Левану и Давиду, она понюхала духи и кое-как заставила себя успокоиться. Когда сердце её стало биться тише, она решительно направилась к палатам Анны-ханум, рассчитывая все у нес разузнать. Но надежды её не оправдались: спросить напрямик она не решилась, а окольным путем ничего не смогла выведать.

Когда она вернулась к себе, Давида и Левана уже не было. Судя по тому, что нарды остались раскрытыми, царевич и сардар, по-видимому, прервали игру неожиданно. Анна беспомощно огляделась и принялась теперь искать внучку. Служанка, прибежавшая на зов, сказала ей, что Анико ушла к царице Дареджан. Маленький царевич Иулон неожиданно заболел, и все женщины, какие находились во дворце, ушли во дворец Сачино.

— Когда же вы все успели узнать об этом? — удивилась Анна.

— Да минут пять тому назад. Прибежал слуга от царицы, разыскивал докторов. У царевича, оказывается, сильнейший жар. Он весь горит.

— Боже мой, боже мой! Ах, какая беда! Как же я не знала? Я сейчас же должна идти туда. Почему они меня не подождали?

— Они только что отправились. Наверное, ещё и до моста нс дошли.

— Скорей дай мне выходные туфли и зонтик! — засуетилась Анна и вмиг забыла о собственном горе. Торопливо надев на ноги расшитые золотом туфельки на высоких каблуках, она взяла зонтик и поспешила в Сачино, к царице Дареджан.

Сходя по лестнице, она увидела нескольких вельмож, которые тоже куда-то торопились. Среди них был Чабуа. Анна крикнула ему:

— Чабуа, Чабуа, подождите меня! — Она бегом догнала мдиванбега и, с трудом переводя дыхание, спросила: — Вы идете в Сачино?

— Да, в Сачино, — ответил Чабуа с глубоким поклоном.

Остальные тоже остановились и почтительно приветствовали Анну.

— Ну, так пойдем вместе, — сказала Анна. — Что это за несчастье свалилось на нас! Чем заболел мой милый маленький Иулон?

— Не могу сказать. Лекари только сейчас пошли в Сачино.

— А государь уже там?

— Нет, государь занят: заперся в своем кабинете и никого к себе не допускает. Ему даже не решились доложить.

— Боже мой, да как же это так? Разве можно не докладывать? Я пойду скажу ему. Как можно нс сообщить ему о болезни сына! — Анна, подобрав платье и оставив Чабуа, устремилась вверх по лестнице.

Снова сердце её забилось изо всех сил. Совершенно неожиданно у неё появился повод войти к Ираклию, узнать, о чем он беседовал наедине с Бесики. ещё минута — и тяжкие сомнения её будут разрешены. Но, дойдя до галереи, Анна невольно замедлила шаг. Повод был очень хорош: она войдет к брату, чтобы сообщить ему о болезни сына, и одним взглядом определит, что там происходит — разговаривает ли царь с Бесики о делах, диктует ли ему, или гневается на него за любовь к своей сестре. Даже волнение её не внушит Ираклию никаких подозрений.

Но что, если беседа Ираклия и Бесики действительно касается ее? Как тогда быть? У неё тут же на месте разорвется сердце, которое и сейчас не дает ей покоя.

Чем ближе подходила Анна к кабинету Ираклия, тем труднее становился для неё каждый шаг.

Эджиб, который стоял перед дверью кабинета, вышел вперед с почтительным поклоном и остановился в изумлении: на лице сестры царя было написано необычайное волнение.

Анна остановилась, хотела о чем-то спросить эджиба, но не смогла взять себя в руки. Пока она старалась произнести хоть слово, дверь отворилась, и в галерею вышел улыбающийся Бесики.

Анна сразу поняла, что все её волнение было совершенно напрасно. Она мгновенно успокоилась и сразу почувствовала во всем теле страшную усталость. Колени у неё задрожали, слезы хлынули из глаз. Она несколько раз прерывисто вздохнула и, даже не кивнув Бесики в ответ на его почтительное приветствие, вбежала в кабинет.

— Горе мне, горе! — крикнула она, задыхаясь. — Мой маленький Иулон заболел! — и Анна, плача, опустилась на тахту.

— Заболел? — удивился Ираклий. — Но ведь ещё вчера он был совершенно здоров?

— Говорят, у него сильный жар, — сказала Анна, прикладывая платок к глазам.

— Да перестань ты, ради бога! Вечно вы перепугаетесь, да и других можете перепугать! Наверное, пустяки какие-нибудь. Пойдем посмотрим, в чем дело. Врачей уже позвали?

Анна вытерла слезы и, окончательно успокоившись, сказала чуть дрожащим голосом:

— Врачи только что пошли туда.

— Пойдем и мы. Эй, эджиб! — Ираклий ударил в ладоши и приказал неподвижно вытянувшемуся в дверях слуге: — Скорее лошадей!

В Сачино они застали множество людей. Двор, балконы и комнаты были переполнены вельможами и придворными дамами. Ираклия удивило и встревожило такое стечение народа. Взволнованный, он взбежал по лестнице в круглую комнату башни, где находился маленький больной.

Царевич лежал на спине и тяжело дышал. Лицо его было пунцовым от жара, широко раскрытые глаза смотрели в потолок. При виде отца мальчик улыбнулся и протянул обе руки, чтобы обнять его за шею. Ираклий опустился на колени около постели, наклонился к сыну и провел рукой по его воспаленному лбу. Иулон обвил его шею обеими руками и крепко прижался к нему.

— Отец, — прерывисто шептал мальчик около самого уха царя, — милый отец, подари мне лошадку!

— Хорошо, сынок, подарю тебе моего арабского скакуна, — сказал Ираклий, тщетно стараясь освободиться из цепких объятий сына.