Управляющий последовал за Анной. Оба прошли в другую комнату, где Анна села, поджав ноги, на тахту, а управляющий опустился на стул, стоявший рядом, и достал из-за пазухи сложенную вчетверо бумагу.

— Вот, ваша светлость, список разысканных крестьян.

— Постой, скажи сначала, как ты управился с пахотой и посевами?

— Какая уж там пахота, скоро пора приниматься за жатву! На господских полях давно уже колосятся нивы — любо взглянуть!

— А как с шелком? Много получили?

— Как вам сказать? Червей мы развели применительно к числу тутовых деревьев. Надеюсь, получим тысячи две мотков шелка.

— Меньше, чем в прошлом году? — удивилась Анна.

Семя оказалось совсем скверное. Не знаю, оттого ли, что на новолуние было дело, только червей из каждого золотника вылупилось едва вполовину против прошлогоднего.

— Хорошо, об этом поговорим после. Покажи-ка мне список.

Управляющий развернул сложенный лист и поглядел на него, отодвинув далеко от глаз. Потом он достал очки и, вооружившись ими, стал просматривать список.

— Здесь обозначены имена двадцати двух крепостных крестьян. Горашвили обнаружен в Лалис-кури, Беруа, как его фамилия, не знаю, — в Отхтвала, в Руиспири найден Зураб Кемхишвили, в Мерэ — Ахалкацишвили, в Ахатели — другой Кемхишвили, имени которого не знаю, в Телави — Менабдишвили. Этот приютился у какого-то Гаджимамедова и сказывается армянином, в надежде, что его примут за горожанина и не тронут. Там же, в Телави, нашелся жестянщик.

— Наш мастер-жестянщик?

— Он самый. Я имени-то его не знаю, все так и зовут его «жестянщиком». Этот тоже укрылся в городе, принял грегорианство, объявил себя армянином и открыл на базаре мастерскую. Кто там еще? — управляющий стал искать глазами в списке, видимо потеряв то место, где он остановился. — Да, в Шилде обнаружен Давид, тот, который опорожнял кувшин, не переводя дыхания...

— Помню, — сказала Анна.

— В Шилде же нашлись Хахаро и Тучашвили, в Кварели обнаружены Цикубадзе и Чолаха Гона, в Кучатани — Берделашвили, в Чикани — Окромчедлишвили, в Грдзелминдори — Таблисчири...

— Это что ещё за Таблисчири?

— Такое у него прозвище — обжора, — управляющий улыбнулся и посмотрел на Анну поверх очков, — а своего настоящего имени он и сам не знает. Дальше Цаганашвили нашелся в Гурджаани, Беридзишвили Отар — в Вакири, Стефан-кузнец — в Тбилиси. Этот тоже принял армянское вероисповедание... Увидел меня и говорит: «Я теперь горожанин, никто меня пальцем не посмеет тронуть». А я ему отвечаю: «Стань хоть мусульманином, я тебя все равно заставлю вернуться в деревню». Он уже и жену завел в городе вот с такими локонами, — управляющий показал руками. — Как она разохалась: не поеду, мол, в деревню, я к городской жизни привыкла.

— Больше никого нет?

— Еще только один — Симон Купатадзе. Этот нашелся в Грдзелминдори. Все они безземельные. Если будет соизволение государя и если нам дадут есаула, мы всех их доставим на поселение в ваши деревни. Земли у нас на всех хватит. Поместий у вас, слава богу, столько, что был бы народ, а участок для каждого найдется. В один день расселю хоть тысячу семей.

— Хорошо, дай сюда список. Я сегодня же пойду с ним к государю. Здесь записаны все, кого у нас не хватает?

— По книгам у нас в деревнях недостает ещё около двадцати человек, ваша светлость, но остальных мне не удалось разыскать. Если кто и знает, где они, то не говорят. И этих-то мне так трудно было обнаружить, что я не раз проклинал свою судьбу!

— Почему же они убегают, не понимаю, — нахмурив брови, проговорила Анна. — Разве я их притесняю?

— Новые хозяева, к которым они убегают, притесняют их больше, чем вы, но они все-таки убегают...

— Но почему же? Объясни мне, пожалуйста.

— А затем, что они жмутся к падежным убежищам. Что за жизнь у крестьянина, если он не может урожай собрать или скот на пастбище выгнать? Мы же, по царскому указу, нарочно стараемся селить их у больших дорог, чтобы воспрепятствовать свободному движению по этим дорогам разбойничьих шаек. Крестьяне это понимают, их не обманешь. Вот и убегают они туда, где понадежнее. Если бы у нас были большие деревни, где живут по тысяче душ, тогда бы и бегать от нас перестали. Большое селение не так легко разорить, такое селение может и защиту против разбойников выставить.

— Но ведь мы потому и переселяем крестьян, чтобы укрупнить деревни.

— Не легкое это дело — согнать крестьянина с обжитого места трудно. Должно пройти много лет, пока он свыкнется с новым участком и снова разведет виноградные и фруктовые сады, разведет скот и всякую живность. Э-э, что и говорить, тяжело им живется!

— Ах, мой Росаб, вся моя надежда на тебя! Ты видишь, больше обо мне некому позаботиться: супруг мой сам нуждается в уходе, как малое дитя... Если мы с тобой не постараемся, мне придется по миру пойти!

— Ну что вы, ваша светлость! По миру пойти! Да хранит вас бог. Этого я и врагу не пожелаю!

— Ты, наверное, голоден с дороги?

— Нет, благодарю, — попытался было отказаться управляющий, но Анна не дала ему договорить.

— Сейчас я прикажу слуге заняться тобой. А пока отдохни немного.

— У меня в городе дела, ваша светлость. Надо купить подковы, гвоздей, немного шелку... Одних только кос требуется нам тридцать штук, не то пропадут наши покосы.

— Хорошо, кончай в городе все свои дела, а обо всем остальном поговорим после.

Анна позвала слугу, приказала подать управляющему обед и поместить его на ночь в комнате, а сама поспешно направилась к Анне-ханум. Ей все не давал покоя тайный разговор Бесики с государем.

Анны-ханум не оказалось дома. Служанка сообщила Анне, что мачеха се отправилась в Сачино навестить больного царевича. Анна хотела было уйти, но потом решила иначе и с чуть заметной дрожью в голосе спросила:

— А где Бесики?

— Позвать его? — спросила служанка и поглядела в сторону комнаты Бесики.

— Позови, — приказала ей Анна и села на покрытую ковром тахту.

Служанка ушла. Ни она, ни Бесики долго не появлялись. Анна решила, что Бесики избегает встречи с ней, и сердце её болезненно сжалось. Она вспоминала все те случаи, когда ей удавалось поговорить с Бесики наедине. Как испуганно озирался он каждый раз по сторонам, как старался сократить свидание! Она приписывала эту торопливость чрезмерной осторожности, но теперь стала догадываться об истинной причине. Конечно, думала Анна, внимание Бесики к ней было вынужденным. Она была настолько старше его! Отношения их могли только тяготить юного поэта. Должно быть, потому он сейчас и опаздывал. Анна вдруг почувствовала такую тоску, что едва могла удержаться от слез.

Вернувшись в свои комнаты, она понемногу успокоилась и уже в душе упрекала себя за излишнюю подозрительность. «Может быть, Бесики не был одет — ведь он никого не ждал! Не мог же он выскочить навстречу гостье в туфлях на босу ногу! А может быть, он писал стихи, любовные стихи. Может быть, он писал обо мне: «Люблю я длинные ресницы Анны...»

Погруженная в эти мысли, Анна взялась за вышивание, чтобы чем-нибудь запять себя, но вошел слуга и доложил:

— Секретарь государя Бесарион Габашвили желает вас видеть.

— Пусть войдет, — Анна засуетилась, бросила рукоделие и пошла к дверям навстречу Бесики.

— Простите меня, ваша светлость, — склонившись перед ней, проговорил Бесики. — Не гневайтесь на меня за дерзость. Я заставил вас ждать...

— Ничего, ничего... — Анна чуть не сказала «сын мой», но осеклась и прикусила губу. — Подойди ко мне, я хочу кое о чём спросить тебя.

Она усадила гостя, села сама и, поправив косы, бросила взгляд на дверь. В замочной скважине блестел чей-то глаз. Анна поняла, что слуга следит за ними, но, прежде чем она собралась встать, глаз исчез: слуга уловил взгляд Анны и убежал.

— Сегодня ты долго оставался у государя, — Анна ещё некоторое время глядела в сторону двери и лишь после того, как убедилась, что слуга действительно ушел, подняла глаза на Бесики. — О чем он говорил с тобой так секретно, что не захотел принять даже сына и зятя?