От Керима не ускользнула угроза, скрытая в вежливых словах Бесики.

— Того, что предопределено в небесах, — Керим поднял руки вверх, — ни я, ни какой бы то ни было смертный не в силах изменить. Царевич Александр действительно обратился ко мне с просьбой помочь ему стать царем Картли. Но я ограничился тем, что приютил его и сделал сардаром, пожалев потомка великого рода.

— Ваше великодушие известно всему миру, великий государь! О царевиче Александре я упомянул только потому, что он, наверное, неправильно обрисовал вам отношения между моим государем и Россией. Не верьте ему! Это человек, озлобленный своей судьбой.

— Знаю! Но многое из того, что рассказал мне царевич, — правда. Так, я узнал от него, что Эрекле-хан, — Керим остановился, подбирая слова, — скоро поймет истинный смысл милостей императрицы. Екатерина собирается свергнуть его с престола.

— Если даже это правда, то ведь одного её желания недостаточно, великий государь!

Керим-хан помолчал, что-то соображая.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я помогу Эрекле-хану договориться с турками, но он должен разорвать союз с Россией. Я сегодня же отправлю курьера к султану. Посмотрим, каков будет ответ.

— Мой государь приказал мне немедленно вернуться в Тбилиси с вашим ответом.

Керим задумался.

— Нет, лучше ты останься здесь со своей свитой, а я пошлю к Ираклию своего курьера. Я должен обсудить с тобой ответ султана. Кто знает, какие условия он поставит. Твое присутствие здесь необходимо.

— Пусть будет ваша воля! Но разрешите мне самому послать человека к моему государю.

— Ты и твои спутники у меня в гостях. В Иране не принято утруждать гостей.

На этом Керим-хан закончил свою аудиенцию. Он приказал мехмендару оказывать грузинским гостям особое внимание и пригласил их всех в полном составе вечером на пир. На следующее утро шах решил выехать вместе с грузинскими гостями на охоту.

После установленных выражении благодарности и почтительных поклонов Бесики, пятясь, дошел до дверей и переступил порог. Черные слуги закрыли за ним тяжелую, окованную золотом дверь. Лишь тогда Бесики повернулся и быстрым шагом пошел прочь. Во дворе к нему присоединился Кайхосро.

— Как дела? — спросил он шёпотом.

— Плохо! — рассеянно ответил занятый своими мыслями Бесики.

Кайхосро испугался и невольно замедлил шаг.

Бесики обернулся.

— Ну что ты остановился? Пойдем! Ничего страшного нет, дома все расскажу!

— Фу, как ты меня напугал!..

— Идем, все на нас смотрят. Придется нам сидеть тут... два или три месяца.

— Почему?

— Не знаю! Должно быть, у шаха есть какие-то соображения, по которым он не хочет нас отпустить. Но со мной он этими соображениями не поделился.

Домой они вернулись опечаленные. Бесики лег на тахту и задумался. Напрасно Кайхосро расспрашивал его, он молчал. Потом Бесики вдруг вскочил с тахты и со смехом подбежал к Кайхосро.

— Дай твои руки! — Бесики схватил обе руки Кайхосро и поцеловал запястья.

— А! — воскликнул Кайхосро. — Так это, значит, он?

— Он самый! Где слуга? Позови его, пусть принесет нам шербету! Прекрасный напиток — этот здешний шербет!

Чума унесла более восьми тысяч жизней. К осени эпидемия стала постепенно спадать и вскоре исчезла.

Но постоянные переезды двора и путаница, воцарившаяся во дворце, настолько расстроили с таким трудом налаженную жизнь государства, что даже самые стойкие из государственных людей пали духом.

Каждый день приносил неприятные известия.

Осенью Ираклий получил сообщение, что испуганные чумой борчалинские татары покинули страну. Они увязали в узлы свое добро, собрали стада и тайно бежали. Разгневанный царь послал за ними вдогонку сильный отряд под командованием Агабаба Эристави, который силой привел татар назад. Царь сам встретил их у Агджакальской крепости. Сначала он гневно обрушился на татар, но потом смягчился, стал вспоминать прошлые войны и их верную службу, обласкал их, наградил многих своих соратников и разослал всех по деревням.

Покончив с этим делом и успокоившись, Ираклий собрался посетить Ахтальские рудники и уже приказал было седлать лошадей, как внезапно прискакал курьер и сообщил о приезде особого уполномоченного императрицы капитана Языкова.

— Слава богу! — воскликнул Ираклий, — Скоро ли он будет здесь?

— С часу на час. Он едет вслед за мной, — ответил курьер.

Отпущенный Ираклием курьер отыскал Давида Орбелиани и тайно вручил ему какую-то бумагу.

Ираклий с нетерпением ждал прибытия Языкова, уже полтора месяца тому назад приехавшего в Грузию и первым долгом отправившегося в Имеретию, где находился Тотлебен со своим корпусом, Ираклию это не понравилось. Он стал сомневаться в благожелательном отношении к нему императрицы. Подозрения Ираклия стали ещё сильней, когда ему сообщили, что вызванный к Языкову якобы для переговоров Моуравов арестован и отправлен в Петербург под охраной пятидесяти казаков.

Через некоторое время к Ираклию, находившемуся в это время в Борчало, прискакал гонец со спешным донесением. Языков собрал в Сурами князей, дворянство и крестьян и прочел им обращение императрицы, грузинский перевод которого был разослан им по всем областям Картли и Кахетии.

Ираклий приказал немедленно доставить ему это обращение. Его-то именно и привез курьер Языкова. Однако согласно полученному приказанию он вручил бумагу не царю, а Давиду Орбелиани. Прочитав обращение, Давид пришел в такое негодование, что чуть было не бросился на Чабуа Орбелиани, требовавшего, чтобы бумага была прочитана придворным до передачи царю.

— Объясни нам, что случилось? Почему ты в таком гневе? — спрашивал его Кайхосро Авалишвили.

— Хорошо, будь по-вашему, я прочитаю эту бумагу! — сказал бледный от ярости Давид. — Соберите мдиванбегов, велите позвать всех!

Он резким движением развернул сложенное обращение. Вельможи столпились вокруг него. Скоро к ним присоединились воины и прислуга. Вокруг Давида образовалась толпа людей, слушавших его с таким вниманием, что никто не заметил появившегося во дворе Ираклия. Царь остановился поодаль и стал внимательно слушать.

— «Объявляем всем грузинским князьям, дворянам и народу.

Подвиглись мы по природному нашему великодушию и по усердию к православному закону в настоящее удобное время, когда Порта оттоманская по своему вероломству разрушила бывший с нашею империею вечный мир, воспособствовать Грузинским областям к избавлению от тяжкаго порабощения, в которое оныя от превозмогшаго магометанства приведены будучи, поныне злострадали и, употребя действительно к тому все достаточные средства, ожидали с удовольствием и надеждою нетокмо со стороны Грузинских владетелей без изъятия, но и каждого обитателя, к отечеству своему благонамеренного, глубочайшего благодарения, за такое до них, несмотря на иждивения и трудности, монаршаго нашего попечения, единственно в собственную их пользу распространение, а потому и совершенного их с нашею волею и руководством соображения. Но Ираклий, один из знатнейших Грузинских владетелей, долженствовав по своему состоянию всем прочим служить примером, напротив того странным своим поступком, оказанным в рассуждении нашего г-м. графа Тотлебена, которого мы избрали к предводительству наших войск в Грузии, оскорбя нашу собственную на сего военного начальника возложенную доверенность, как бы с умыслу и с намерением искал чрез тоже воспрепятствовать и военным предприятиям, против общего всего христианства, но того ж самого и особенного всей Грузии неприятеля...»

— Это кто оскорбил генерала? — вдруг взревел мдиванбег Рамаз, хватая Давида за руку.

— Кто? Да государь! Или ты ещё не понял, в чём дело? — ответил Давид.

— Наш государь?

— Да, наш государь! Дай послушать до конца, — вмешался Кайхосро Авалншвили. — Продолжай, Давид, читай дальше!..

— «...ибо вместо того, чтобы поступать с нашим генералом с искренностью и единодушием, общия, но согласныя в произведении поисков принимать меры и действительно по оным исполнять, о прокормлении наших войск стараться, одним словом вместо того, чтобы ускорять, сколько от него зависит, совершению благополучия Грузии, он допустил себя уловить злоумышленникам, оказавшимся из состоящих в нашей службе и, дозволя им у себя убежище, поползиулся укрыть их от должнаго правосудия и наказания, и все наши войска, порученные в команду помянутаго генерала, отводить от послушания, как то особливо зделал своим письмом, присланным к полковнику Кливеру во время следования его с полком в Грузию, обвиняя оным письмом графа Тотлебена со всем ложно и некстати, по наущению безпокойных и коварных людей, с коими сообщился изменою по случаю отступления его (Тотлебена) от турецкой крепости, называемой Ацквери, которое однакожь было необходимо, в предупреждение по худым самогожь его Ираклия распоряжениям, вредных уже наступавшаго голода следствий. Граф Тотлебен, сохраняя право всемилостивейше порученного от нас ему начальства и в показание сколь тяжкое преступление составляет опорственность нашей всевысочайшей и самодержавной власти, как явная, так не менше и коварная, а притом и, предваряя заведенных в Грузию для ея избавления наших войск употребление к исполнению посторонних и с сим главнейшим и богоугодным видам немало несопреженных намерений, имел самыя основательнейший и самыя убедительнейший причины привесть Ираклия в изнеможенное состояние».