Златолесские бароны дружно фыркнули за её спиной — и их тут же отослали на другой конец зала, откуда они не смогли бы расслышать речей принцессы. Зато рядом оказался барон Кайл, поклонившийся с издевательской любезностью:

— Я просто счастлив, наконец, увидеть вас здесь, принцесса. Здешний двор и наш прекрасный государь многое вам объяснят!

Джинера рассмеялась.

— Вы очень милы, когда забавляете меня, мессир Кайл! По вашему тону можно подумать, что вы состояли при нашем прекрасном государе в какой-то тяжёлой и унизительной должности, а я должна заменить вас на этом посту. Памятуя о моей роли при дворе Сердца Мира и Святой Розы — это уморительно, хоть и слишком фривольно.

На сей раз её слова вызвали злорадный хохот у баронов Святой Земли и даже у государя. Кайл, как когда-то в Солнечном Доме, побагровел и не нашёлся, что ответить — но на сей раз Джинера увидела в его лице не злость, а почти такую же беспомощность, как у няни, помноженную на страх.

— Ты — настоящая гадюка, — сказал король тоном, более одобрительным, чем укоризненным, а принцесса с удивлением поняла, что ей жаль Кайла.

— Вы позволите мессиру Кайлу удалиться, ваше прекрасное величество? — спросила Джинера. — Ему необходимо принять противоядие после укуса.

— Нет, — отрезал Алвин. — Скажи ещё что-нибудь.

Джинера чуть пожала плечами, скользнула взглядом по королевской свите — и замерла. Высокий и тощий белёсый блондин с винно-красным пятном на скуле и щеке, будто вытекшим из глаза, лет тридцати-тридцати пяти, в светлом костюме по моде Междугорья, улыбался ей слащаво и, пожалуй, заискивающе.

Джинера не сидела взаперти ни одного дня; ей приходилось видеть и раны, и увечья, и пороки. Но впервые в жизни она смотрела на человеческое лицо и понимала, что багровое пятно на нём — не просто изъян, а клеймо ада.

Проклятый при благом дворе. Нужно удивиться?

— Прекраснейший государь, — сказал некромант, — вряд ли можно ужалить по заказу и даже по приказу. К тому же, её высочеству нужно заводить в свите вашего великолепного величества друзей, а не врагов.

— Зря опасаешься, — усмехнулся король. — Свадьба только завтра, сегодня — она может болтать что угодно, особенно если это смешно.

— Не забывайте, что свадьбой всё начинается, а не кончается, ваше прекрасное величество, — сказал некромант безмятежно, но Джинера услышала странную фальшь в его тоне.

— Чушь, — хмыкнул король. — Как получится. Она рыжая, тощая, злая, а язык у неё на целую четверть длиннее, чем у прочих смертных. Таких женщин надо держать в клетках, как ласок — мне кажется, они тяжело приручаются.

— А мне кажется, прекрасный государь, — возразил некромант, — что лишь робость заставляет её высочество отвечать без должной любезности. Очаровательная принцесса, безусловно, чувствует себя чужой и одинокой здесь…

— Не заметил, чтобы она оробела, — король окинул Джинеру испытывающим взглядом. — Но учту, Марбелл. Интересно, если напугать её по-настоящему, она спрячет когти или попытается царапаться?

— Прекрасный государь, — сказала Джинера, пытаясь не замечать свинцовую плашку страха в животе, — не соблаговолите ли вы объяснить глупой женщине смысл ваших действий и слов? К чему желать превращения ваших добрых союзников в вооружённых врагов, а ласковой невесты — в ласку, готовую укусить из страха? Мой жалкий разум не может найти объяснений…

Король улыбнулся, как могла бы улыбнуться чума, будь у неё рот и зубы. Джинере показалось, что и её лицо покрывается инеем.

— Марбелл, — приказал король, — проводи рыжую суку в её покои. Она может есть из одной миски со своей собачонкой, если хочет — а перед этим убедись в том, что она невинна. Её злость и наглость меня в этом разуверили.

— В зале — послы Златолесья, прекрасный государь, — напомнил некромант.

— Всё их Златолесье ждёт такая судьба — рано или поздно, — презрительно бросил король. — Сделай то, что я велел.

Джинера встала.

— Благодарю вас, прекрасный государь, — сказала она с глубоким поклоном. — Вы оказываете мне большую любезность, избавив меня от необходимости слушать вас дальше.

И пошла к выходу мимо замерших и замолчавших аристократов Святой Земли, не дожидаясь ответа. Её фрейлины, которые сидели в сторонке, ни живы, ни мертвы, вскочили и посеменили за своей госпожой; увидев это, бароны и Витруф присоединились к свите.

— Златолесье — дыра, — рявкнул король, вскочив и отшвырнув кресло. — А свадьба с тобой — чрезмерная любезность.

— Провинцией Святой Земли Златолесье не будет, — кротко ответила Джинера, на миг обернувшись, и выскочила из зала.

Витруф, вышедший за ней, покачал головой:

— Ваше высочество, золотце, к чему же клонится?

Джинера поборола порыв кинуться ему на грудь и заплакать.

— Милый Витруф, — сказала она печально, — неужели вы думаете, что мои слова что-то меняют? Или вы полагаете, что правнучка Горарда должна ползать в ногах того, кто в грош не ставит ни её землю, ни её предков? А вы уверены, что моя покорность что-нибудь изменила бы?

Бароны с побелевшими лицами держались за эфесы, но молчали.

— Быть беде, Джинера, — прошептала Доротея.

— Быть? — грустно улыбнулась Джинера. — Мы в беде, светик мой — всё равно, что в плену. И, быть может, нам придётся пережить ужасные вещи. Но мы — кровь Златолесья, нам должно исходить из этого.

Из парадного зала вышел мрачный Марбелл.

— О! — воскликнула Джинера. — Мессир некромант! Надеюсь, вы ограничитесь в своих подозрениях тем, что возьмёте с меня слово? Если принцесса клянётся честью дома, что невинна — её избавляют от унижений?

— Дорогая принцесса, — сказал Марбелл сокрушённо, — не стоит принимать всё к душе. Я в вас не сомневаюсь — ваша гордость мне порукой. Что ж до этой несчастной ссоры… Перемелется — мука будет, а государь… его нрав крут, но через час он забудет и одумается. Завтра ваша свадьба…

— А после неё всё может и кончиться, если так получится, — кивнула Джинера. — Чем кончится, Марбелл? Король отошлёт меня домой? Запрёт в монастыре? В клетке? Задушит? Чем?

Марбелл тяжело вздохнул.

— Не стоит так резать, ваше прекрасное высочество. Вам ведь нужны друзья при этом дворе?

Джинера устало взглянула некроманту в лицо:

— Мессир, вы вправду полагаете, что я и король Алвин могли бы стать друзьями? Или вы говорите о Кайле? Или о той бледной даме, которая отослала мою няню? Или, быть может, паче чаяния, вы говорите о себе?

— О себе — говорю, — кивнул некромант. — Я сделаю всё, что в моих силах, принцесса.

— Благодарю, мессир, — сказала Джинера с горькой улыбкой. — «Я сделаю всё, что могу», — говорит некромант при благом дворе. Скажите, к какому виду потусторонних кошмаров относится государь Святой Земли, если вы что-то можете в этом смысле?

Её свита усмехнулась невесёлой шуточке, но Марбелл побледнел так, что пятно на его лице показалось вдвое темнее, и покачал головой.

— Ох, я угадала, — выдохнула Джинера. — Добрый мессир, отведите меня и моих людей в покои, отведённые для нас в этой обители Света. Мне хочется к няне и чего-нибудь похлебать из миски моей собачонки.

Марбелл жестом предложил ей следовать вперёд, но ничего больше не сказал.

Эральд ел, а Сэдрик смотрел на него, облокотившись о стол здоровой рукой — с тем же, кажется, выражением лица, с каким сам Эральд смотрел на голодающих селян.

— Думаешь, я прямо так уж мучился от голода? — спросил Эральд смущённо. — У тебя такой вид…

— Думаю, что дрянной это трактиришко, — так же смущённо отозвался Сэдрик. — Не для тебя. Но тут, по крайней мере, явной отравы не подают.

— На самом деле, я ем всё, — сказал Эральд. — А отравы в том мире, где я вырос, не меньше, чем тут, наверное.

Сэдрик скептически хмыкнул — ему, кажется, не верилось. А Эральд думал, что в трактиришке в столичном предместье подали именно то, что на Земле назвали бы «здоровой пищей»: хлеб из серой муки грубого помола, варёные вкрутую яйца, похожие на ощупь на резиновые игрушки, крупную серую соль и сбитень в глиняных кружках, сладкий, горячий и пряный до выступающих слёз — за который, по мнению Сэдрика, содрали несообразно много.