— Потому что все чувствуют по-разному. Я — одно, а, например, Марбелл, у которого тоже есть душа — другое. Понимаешь?

— А я?

— А ты — третье. Никто тебе не предскажет, что именно. Точно одно: твой зуд, голод, скука — пройдут. Что их заменит — не знаю.

Алвин оттолкнулся от решётки, сделал десяток шагов туда-сюда, мотнул головой. Эральд чувствовал, что Алвин мучается, сильно, что-то внутри него идёт вразнос — жалел, но не мог помочь. Был уверен, что даже королевское чудо не спасёт.

Алвин остановился, сжал ладонями виски. Всхлипнул — и выкрикнул с детской обидой, тоской и злобой:

— Я боюсь! Боюсь, ясно?! А если ты врёшь?! Если будет плохо — будет хуже — совсем плохо — тогда что?! Ведь назад отыграть не выйдет! Зачем тебе мне помогать? Скажи, дрянь, ты убить меня пришёл?!

— Алвин, не ори, — сказал Эральд вполголоса. Почему-то это заставляло Алвина скидывать обороты. — Сосредоточься, поразмысли. Ты ведь понимаешь, что я мог бы тебя убить в храме?

Алвин смотрел подозрительно и зло, но его глаза были буквально полны слёз, как у маленькой девочки. Однако слушал, не перебивая.

— Сколько людей тебе сказали, что я — благой король? — сказал Эральд тихо.

— Я — король, — огрызнулся Алвин, но без особого нажима.

— Ты — да, за это продали твою душу. А я — по праву рождения. И не могу я убивать, особенно — беззащитных, особенно — подло…

— Это я-то — беззащитный?

— В храме — был. Безоружный. Не знал, что я за тобой слежу. Не так?

Алвин прищурился.

— То есть, ты меня не ненавидишь?

— Нет.

— При том, что я занимаю твой трон? — спросил он с глумливым смешком. — Ах, ради меня, кажется, прирезали твоих родителей? Но не ненавидишь, да?

— Мои родители были тебе дядей и тётей, — вздохнул Эральд. — Отобрало это убийство у нас с тобой нормальное детство, а ведь мы бы дружили, я думаю. Тебя бы любила моя мама, ты ведь был милым ребёнком, наверное… и никакого зуда, никакой дыры, представляешь?

— Но ты меня не ненавидишь?

— Алвин, успокойся. Не вижу повода для ненависти. Моих родителей убили, тебя не добили ради трона…

— Ты просто деревянный! — выдал Алвин презрительно. — Ты не мужчина вообще, ты — артефакт короны, ничтожество, ты не можешь…

— Ну, что с тобой делать, Алвин, дитя горькое… прыгаешь и скачешь, дразнишься, как маленький, истеришь, боишься меня…

— Я боюсь?! — Алвин, сжимая кулаки, с искажённым яростью лицом шагнул к решётке.

— Конечно. Я пришёл к тебе разговаривать, безоружный — когда у тебя армия, а ты меня запер, как страшного зверя. Чтобы я тебя не съел?

— Чтобы ты не смылся!

— Зачем мне? Я с таким трудом сюда добрался, чтобы иметь удовольствие с тобой поговорить, а ты боишься, что я сбегу… Ты не повзрослел, Алвин. Чтобы повзрослеть, видимо, душа нужна.

Алвин остановился, собираясь с мыслями. Эральд не мешал ему думать, наблюдал. Удивительно, думал он. Когда Алвин начинает жаловаться, он ведёт себя почти по-человечески, по-детски, но в нём вдруг что-то соскакивает — и виден ад во плоти, ледяная хихикающая пустота… Жалуется — человеческое тело?

Между тем, Алвин вынул ключ и отпер решётку, с лязгом и грохотом откинув дверь.

— Выходи оттуда.

Эральд пожал плечами, вышел. Алвин смотрел, обхватив себя руками за плечи, сгорбившись, с болезненной гримасой. Буркнул:

— Не смей говорить, что я тебя боюсь.

— Нет, не боишься, — невольно улыбнулся Эральд. — Что теперь?

— Иди за мной, — приказал Алвин тоном, пожалуй, смущённым, и быстро пошёл к лестнице.

Они вместе поднялись из подземелья, прошли мимо поста, где стояла стража, и оказались в королевских палатах. Эральд глазел, как в Эрмитаже: короли Святой Земли, как и земные короли, щедро украсили свои апартаменты произведениями искусства разных эпох. Мерцало золото, сиял мрамор статуй, лоснились стены, отделанные каким-то узорчатым камнем, похожим на яшму, великолепно написанные портреты коронованных предков смотрели со стен то укоризненно, то надменно, то насмешливо. Воспринять этот музей в качестве жилища психика Эральда упорно отказывалась, как он ни пытался внушить себе, что именно здесь и жили его предки.

Тем более, что галереи и анфилады роскошных залов просматривались насквозь. В этом громадном и роскошном доме были решительно невозможны уединение или приватность: всюду стражники в мундирах с позументами и меховой отделкой, всюду лакеи в красно-золотой униформе, отвешивающие хореографически сложные поклоны-пируэты, всюду какой-то народ, встречающий Алвина почтительными поклонами попроще и провожающий Эральда перепуганными и ошалевшими взглядами. Беседовать в такой обстановке — сложно.

Видимо, так подумал и Алвин. Он провёл Эральда по великолепной лестнице из искрящегося мрамора на второй этаж, а оттуда, по винтовой лесенке они вдвоём поднялись в башню, где обнаружился небольшой жилой покой с креслами и диванами, вышитой ширмой, столом, украшенным золотым канделябром в виде цветочного букета, и множеством миниатюрных картинок в причудливых рамах, облепивших стены, как чешуя.

— Останешься тут, — приказал Алвин. — Ясно?

— Я же сказал, что не собираюсь бежать, — отозвался Эральд, рассматривая миниатюру, изображающую заснеженное дерево на скале. — Тут здорово. Уходишь сюда, когда становится нестерпимо общаться с твоей бандой?

Алвин неожиданно расхохотался.

— Бандой?! Ты — такой же змей, как Рыжая! Знаешь, эта стерва может кого угодно довести до белого каления…

— Ты не женился…

— Стерва потребовала доказательств, — Алвин моментально угас. — Я приказал прикончить отца, он и так зажился. Так что не будет у тебя свидетелей, ясно?!

— Бедный Бриан…

Алвин схватил Эральда за грудки, подтянул к себе, рявкнул в лицо:

— Ах, он бедный?! А я не бедный?! Мне всю жизнь было погано, всё время! Пожил бы твой бедный Бриан с такой дырой внутри, старая он сволочь! Небось, не свою душу загнал — мою! Гад, подонок, дрянь поганая, чтоб в аду его кишки на барабан мотали!

Истерика, подумал Эральд. Не злоба — истерика. Как же долго ему было больно, и насколько больно… Тёмный Властелин… Ужас-кошмар…

— Как вернуть душу? — вдруг спросил Алвин, шмыгнув носом.

— Я не знаю. Знают некроманты. Точно знал мой «однорукий приятель», но ты сказал…

Алвин отмахнулся.

— Я пошутил. У тебя был такой уморительный вид…

У Эральда на некоторое время отлегло от сердца.

— Я так и подумал, — сказал он, улыбнувшись через силу. — Хорошо, что это шутка. Сэдрик — сын некроманта, который совершил обряд для твоего отца. Он знает, как отыграть назад. Позаботься о нём — и он тебе поможет. Ты решился?

Алвин сел и обхватил голову руками. Его лицо выражало и боль, и ещё что-то, так же тяжело выносимое. Он долго молчал.

— Не знаю, — сказал, наконец. — Боюсь. Я боюсь. Ты прав. Почему ты не скажешь, что с душой мне будет хорошо?

— Алвин, — сказал Эральд, садясь рядом, — я не могу это пообещать. Я не знаю. Пойми одно: это надо сделать — и ты можешь это сделать. Ради себя и ради страны. Я не претендую на трон, видишь? Но у короля Святой Земли должна быть душа — иначе всё будет очень плохо, хуже и хуже.

Алвин смотрел на него с отчаянной надеждой — и Эральд понял, что решил верно. Что всё сделано правильно.

— Решайся, — сказал он как можно убедительнее. — Дело королевской чести.

— Плевали тут все на честь, — мрачно проговорил Алвин. — Весь двор поголовно. На любую — и на королевскую в том числе. Тут плевали на всё, кроме власти и денег… один ты такой… благой, срань Господня…

— А тебе есть дело до них? — спросил Эральд. — Ты же король.

— Мне надо подумать, — пробормотал Алвин. — Не выходи отсюда. Какая-нибудь тварь может тебя убить ненароком, а ты мне нужен.

Он встал и вышел не очень уверенной походкой, потирая голову, будто она особенно сильно болела. Дверь прикрыл, но не запер. Эральд слышал, как Алвин медленно спускался по лестнице.