Такой красоты Настя не встретила даже за границей. Там было одно. Здесь — другое, родное и милое. Лишь вдали от родины Настя неожиданно поняла, что сердце ее неразрывно принадлежит России. Одна мысль о том, что ей суждено расстаться со всем этим навеки, наполнила бы Настино сердце смятением и болью…

После прогулки и последовавшего за нею обеда Настя почему-то принялась разбирать в шкафу свои вещи и провела за этим занятием все оставшееся до вечера время. Перед завтрашним днем у нее было много забот. Предстояло собраться самой и вдобавок собрать Зайку. Проверить, как она приготовила уроки. Выкупать девочку и уложить спать.

Озабоченная отсутствием папочки, Зайка то и дело приставала к Насте с безответными вопросами. Пришлось сказать, что его неожиданно отправили в командировку. Настя бы даже не удивилась, если бы ненароком сказала правду. Муж по-прежнему не давал о себе знать. Но сердцем Настя чувствовала, что он жив и у него все в порядке. Разумеется, чем бы он там ни занимался, можно было улучить минуту и позвонить домой — если не жене, то хотя бы дочери. Оставалось думать, что у Константина Сергеевича неожиданно возникло какое-то исключительно важное дело.

«Еще не всю мне расплескали душу! А может быть, в соломинке она… — вторя Насте, с легкой хрипотцой пел простуженный стереопроигрыватель. — И если растеряюсь или струшу — накроет неслучайная волна…»

По просьбе матери, Настя в этот день не поехала в больницу и целиком посвятила себя отдыху. Мысленно она уже занималась ремонтом маминой квартиры: выбирала обои, покупала все необходимое; клеила, красила, передвигала мебель и скрупулезно высчитывала в уме, как ей ухитриться, не обращаясь к мужу, выкроить из скромного бюджета деньги на новый цветной телевизор.

С этими мыслями она и уснула, машинально напевая про себя: «Держи меня, соломинка, держи…»

Понедельник выдался по обыкновению суматошный и насыщенный. Недавний ее недруг Сукачев неожиданно доверительно сообщил Насте, что уходит, ибо, несмотря на повышение, работать стало ну просто невозможно. И Настя со вздохом с ним согласилась. Работы у нее по-прежнему было невпроворот, так что некогда было даже подумать о постороннем. Но теперь это было даже к лучшему, ибо позволяло Насте на время забыть о странном и пугающем визите…

Вернувшись с работы, она неожиданно застала дома мужа.

Константин Сергеевич сидел за кухонным столом, словно гость и, услышав, как она вошла, неуверенно поднялся.

С первого взгляда Настя безоговорочно поняла, что с ним случилось нечто необыкновенно важное, что это нечто имеет отношение и к ней самой.

На столе в простом стеклянном графине стоял небольшой букет алых роз. Конечно, «Софи Лорен» — ее любимый сорт.

Подумать только, не на шутку удивилась Настя, внезапно ощутив нарастающую тревогу, в кои-то веки! Ведь муж со дня свадьбы не дарил ей цветов.

Но больше всего ее поразило выражение его лица. Усталый и бледный, Константин Сергеевич улыбался какой-то странной туманной улыбкой, а глаза его глядели как бы сквозь нее, точно обращенные к иному, магнетически притягательному предмету.

Зайка буквально затерроризировала папочку, повиснув у него на шее и долго не выпускала. С грехом пополам освободившись, Константин Сергеевич, смущенно постучав, неуверенно вошел в Настину комнату в тот самый момент, когда жена запахнула на груди домашний халат.

— Настенька… Тут такое исключительное дело… — не находя слов, туманно начал он, избегая ее вопросительного взгляда.

Настя даже вздрогнула от неожиданности. В последнее время муж неизменно величал ее полным именем Анастасия, слава Богу, обходился без отчества. Не то это и вовсе выглядело бы трагикомично. Тем сильнее поразило ее это уменьшительно-нежное «Настенька».

Чувствуя все возрастающую тревогу, Настя машинально завела проигрыватель.

«Держи меня, соломинка, держи!» — заголосила Алла Пугачева.

Константин Сергеевич неуверенно опустился на край ее постели. Долго ломал сцепленные замком длинные пальцы с белесыми волосками. И, не поднимая головы, молчал. Нестерпимее всего было именно это молчание. Наконец, когда Настя требовательно остановилась перед ним, Константин Сергеевич сокрушенно вздохнул, пригладил нервной рукой донкихотскую свою бородку и, виновато взглянув на нее снизу вверх, устало произнес:

— Видишь ли, Настенька… Понимаешь… Нам надо поговорить… И поговорить очень серьезно…

Но прежде, чем он успел открыть рот, она вдруг все поняла каким-то неизъяснимым женским чутьем и, отвернувшись, включила проигрыватель на полную громкость.

Дверь открыла Вера Ивановна.

За то время, что они не виделись, она сильно постарела: голова стала совсем седой, резче обозначились морщины на лице и особенно возле глаз, и сами глаза как будто поблекли, лишились былого блеска жизни. Казалось, она даже сделалась заметно ниже ростом, сгорбилась и похудела.

Взглянув на него снизу вверх подслеповатыми старческими глазами, она изумленно покачала головой и тотчас нежно протянула к нему руки.

Осторожно обняв, Глеб так же нежно расцеловал ее в обе щеки, словно родную мать.

Отступив от него на шаг, Вера Ивановна невольно смахнула слезу.

— Какой же ты стал… Солидный. Красивый, — с облегчением вздохнула она. — А я-то сослепу сперва даже и не признала…

Выскользнув из приотворенной двери в гостиную, на Глеба с визгливым лаем бросилась старая черная такса Мэри и, отчаянно виляя тонким хвостом и сладострастно изгибаясь всем долгим телом, принялась прыгать вокруг него, норовя лизнуть в лицо.

Глеб с улыбкой присел и ласково потрепал собаку за ушами.

— Ах ты, милая моя… Хорошая…

— А Дуглас в прошлом году умер, — с грустью сообщила хозяйка. — Сразу как тебя…

Глеб вспомнил эту озорную собачью пару. У обеих такс были знаменитые в прошлом имена: Мэри Пикфорд и Дуглас Фербенкс.

— Овдовела, милая моя… Осиротела, — покачал головою он, взяв на руки и бережно поглаживая поскуливавшую от полноты чувств бедняжку Мэри.

В этой просторной и светлой квартире на десятом этаже великолепного кирпичного дома на Украинском бульваре все осталось по-прежнему: такая же чистота, безупречный во всем порядок, старая добротная мебель вперемешку с новой, и те же на стенах фотографии. И только неприметно витало в воздухе обострившееся чувство старческой тоски и одиночества.

Неслышно ступая по мягкому ковру, Глеб миновал гостиную и вошел в знакомый кабинет бывшего своего командира.

Федор Степанович, тоже заметно постаревший, но все еще прямой и, как прежде, благородно красивый, встретил его на пороге.

— Ну, здравствуй, батя… — виновато улыбнулся Глеб. От радости даже защекотала в глазу слеза.

Оба крепко, по-мужски, обнялись и долго не выпускали друг друга из могучих объятий.

— А я уж, сказать по правде, и не чаял тебя дождаться, — со вздохом облегчения улыбнулся старик. — В прошлом году так сердце прихватило… Полгода провалялся по госпиталям да больницам…

— Ничего, батя, — улыбнулся Глеб. — Я знаю: ты до ста лет жить будешь.

— Может и до ста… — вздохнул Федор Степанович и задумчиво покачал головой. — Только для чего человеку такая долгая жизнь, если делать ему на земле больше нечего… — И твердо взяв Глеба за руку, заглянул ему прямо в глаза. — Ты прости, сынок, что раньше тебя оттуда не вытащил… Прости… Старуха не знает, а тебе скажу: я ведь клиническую смерть пережил… Да. И если бы мог… Ну, да ты сам знаешь…

— Да чего уж, Федор Степанович, — смущенно замялся Глеб. — Да я и так тебе по гроб жизни обязан… А что годик зону потоптал, так это не беда. В жизни все может пригодиться… Сам-то как, отпустило маленько?

— Да отпустило вроде… Но временами, бывает, так начнет ныть, что спасу нет… Старость, Глебушка, не радость… — И зыркнув на гостя по-командирски, строго, коротко распорядился: — Ну, орел, давай руки мыть. Старуха с самого утра стол накрыла. Только тебя и ждем…