Максим внезапно схватился рукой за корягу и с силой потянул на себя вместе с упирающимся псом. Он принимал игру.

– Алло, Карин? Ты меня слышишь?

– Максим? Привет. Ты еще в Москве?

– Да, у нас здесь ЧП. Все занесло снегом. Рейсы переносят и пере-носят. Прилечу в лучшем случае завтра или послезавтра утром. Как у вас дела? Как отец?

Карина вздохнула, и у Максима от нехорошего предчувствия тре-вожно заныло сердце.

– Максим… ну плохи дела… Умер отец…

– Максим, ты в порядке?

– Да, да. Когда похороны?

– Послезавтра утром. Ты успеваешь?

– Я не знаю. Я постараюсь, прилечу. Карин… ты помоги там…

– Ну конечно, о чем ты говоришь.

– Как мама? Бабушка?

– Держатся. Тим помогает, молодец, все организовал…

– Молодец, да… Ну ладно, пока.

– Пока.

Трубка легла на хромированный рычаг, а рука все еще сжимала ее, словно удерживая последний, зыбкий контакт с тем миром, где все было как прежде, но уже без отца.

– Молодой человек, вам нехорошо? – молоденькая симпатичная девушка-диспетчер междугородней связи взволнованно смотрит на него из своей будки.

– Все нормально, спасибо, – пробормотал Максим и медленно по-шел прочь от страшной кабинки, принесшей ему эту жуткую весть. Он спустился вниз, на первый этаж аэровокзала, где уже располага-лись на ночлег в неудобных креслах пассажиры с несостоявшихся рейсов. Прошел мимо коммерческих ларьков, витрин мини-баров, остановился, раздумывая: напиться или не стоит… Затем, шатаясь, добрел до первого свободного кресла и рухнул в него, закрывая глаза.

"Прав Айрук, тысячу раз прав, говоря, что я гасну. День за днем становлюсь все слабее. Что со мной? Что мне сделать, чтобы выр-ваться из этой пресловутой раздвоенности? Три-четыре года назад я бы обязательно вылечил отца, пусть даже напрасно. Он, как утверж-дает тот же Айрук, просто устал жить, а от этого лекарств не существует. Все равно! Раньше я бы смог, смог! Во что превратился я сей-час? Даже не почувствовал его смерти, а ведь должен был. Отец ведь все-таки, родной человек. А я ничего не почувствовал, ничего. Нич-тожество. Айрук смотрит на меня чуть ли не с презрением. Полина – с жалостью. Араскан – с досадой. Кадамай вообще стал меня избе-гать. Они действительно скоро станут для меня слишком опасными попутчиками, а я для них – обременительной ношей, балластом, ко-торый они вынуждены терпеть. Их уровень энергии я уже выдержи-ваю с трудом. После общения с Айруком у меня идет носом кровь. После общения с Полиной поднимается температура и падает зре-ние. Они, вероятно, видят эти мои метания между двумя мирами, и опасаются, что я вернусь назад, опять стану "как все". Глупости. Они знают, что это невозможно. Обратного пути нет. Того, кто долго был на Той стороне сознания, Общество уже не примет в свои ряды. Оно будет гнать "чужака" как зачумленного, пытаясь либо уничто-жить его, либо вытеснить в отшельничество, подальше от людей. Я чувствую, что сейчас еще можно все вернуть, бросить Карину, Нику, вернуться в Усадьбу… Еще не все потеряно. Но вот только бросить их я не могу! Вот она, коварная сторона "Черной Охоты"! Как там говорится в библии? "Не мир пришел Я принести, но меч. Ибо при-шел разделить человека с отцом его, и Дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее…". Страшно… Но, лучше знать истинное положе-ние вещей, как бы мучительно это не было. "И если ИТУ-ТАЙ пуга-ет тебя, поверь, этот страх ничто по сравнению с тем, что творится в человеческом обществе на самом деле". Больно… А дочка, она-то в чем виновата? Я ведь ее отец. Отец!! Такой же, каким был для меня, мой. И вот теперь он умер, и я никогда больше уже никого не назову так – отец. Но я-то еще жив, я не могу бросить их в этом жутком мире, кишащем хищниками. Я отец! Отец!!".

Максим почувствовал, что неконтролируемая агрессия захлесты-вает его с головой. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Через несколько минут пришел сон. Накатила усталая дрема и тело, издерганное нервными потрясениями последних дней, охотно отда-лось ей, погружаясь в приятную мерцающую глубину.

Пробуждение было подобно сильному толчку. Максим вздрогнул и открыл глаза. Все тот же аэровокзал, толчея вокруг. Но что-то было не так. Какое-то смутное ощущение опасности, которое он словно вынес из своего беспокойного сна. Максим осмотрелся по сторонам и поймал на себе внимательный взгляд, принадлежащий какому-то мрачному хмырю, сидевшему в нескольких метрах от Коврова. Этот взгляд был направлен на дорожную сумку, стоящую рядом, и Максим вдруг опять почувствовал вспышку ярости внутри. Он подумал, что потеря личных вещей может служить символом уходящего ста-рого мира, с которым ему все равно нужно будет проститься. Но этот мир упорно не хотел отпускать метущегося человека, отчаянно цеп-ляясь за него. И вот сейчас, старые, привычные реакции накрыли его цунами раздражения и ярости, ураганом незаконченного внутрен-него конфликта.

"Вот встать сейчас и подсесть к этому ублюдку. Придушить его, а затем, дергая его за нервы на локтевом сгибе, заставить орать от жут-кой боли". Это был вор, у Коврова не оставалось в этом ни тени сомнения. Обыкновенный вокзальный вор, который перехватил пол-ный ненависти взгляд своей потенциальной жертвы и стремительно отвел глаза. Теперь он рассматривал рекламную афишу аэрофлота.

"Глаза и уши легко ввести в заблуждение. Доверься Силе, которая выведет тебя из сонма призраков. Она будет постоянно раскрывать тебе суть вещей, даже если твои глаза будут закрыты…".

– Эй ты, ушлый.

– Эй ты, мужик, да-да, ты…

Ковров показал на него пальцем и кивнул, подзывая к себе. Вор удивленно округлил глаза, изображая недоумение.

– Сюда иди скорее, а то я сам подойду. Мужчина встал и медленно подошел:

– Вы мне?

– Тебе, тебе. – Ковров смотрел на него, стараясь выглядеть спокой-ным, хотя злоба клокотала в нем и искала выход. – Это пока еще и мой мир тоже. Не знаю, из какой ямы в моей душе ты появился, но мне и не надо этого знать. Исчезни, и никогда, слышишь, никогда больше не показывайся мне на глаза, если, конечно, жить хочешь.