Мы не слышим возражений от пары, и на мгновение мне кажется, что они даже не услышали ее, но затем Тарвер убирает руку со спины Лили, чтобы изобразить некий грубый жест в сторону Джубили, что заставляет ее расхохотаться.

Пока Флинн и Джубили карабкаются по обломкам, чтобы вытащить свои рюкзаки из-под обломков, мы с Софией медленно сближаемся. Тишина между нами стала другой, наполненная всем тем, что произошло между нами за мгновение до того, как мы прыгнули в разлом.

Выбор, который она сделала, оставив пистолет у ног и доверившись надежде, заставляет ее покраснеть и затаить дыхание. Медленно, неуверенно ее губы изгибаются в улыбке, которую я так люблю… кривой, с одной ямочкой на щеке, которая указывает мне, что она не носит маску, не играет ни в какие игры. Эта улыбка только ее, и она для меня.

— Я чувствую себя по-другому, — шепчет она, все еще сияя золотом в свете разлома.

— Нет, — шепчу я в ответ. — Ты именно та девушка, какой я тебя всегда знал.

Она смягчается в ответ, протягивает руки, чтобы обнять меня за шею, и как раз в тот момент, когда я думаю, что Тарвер и Лили выбрали лучший способ отпраздновать возращение, момент прерывается криком Джубили.

Мы все четверо оборачиваемся, но опасности нет. Кумико Мори обнимает Джубили, а Мэй с Санджаной минуют ее, чтобы пройти в разрушенный бальный зал. Все трое грязные, со следами борьбы, но на лицах усталые улыбки.

— Оболочки пали, — говорит Санджана. — Они рухнули, и теперь некоторые из них начинают просыпаться. Мы знали, что вы должны были… — она замолкает, глядя на новый золотой разлом без клетки.

Я смотрю мимо нее, чтобы встретить взгляд Мэй, и впитываю ее улыбку. Даже после того, как я принес опасность к ее двери, к ее семье, она пришла, чтобы помочь мне. Я никогда не знал, что у Валета есть кто-то, кто сделает это для него. С другой стороны, я не думаю, что она сделала это ради Валета. Думаю, она сделала это ради меня.

Шум с другого конца зала заставляет нас остановиться, и мы обмениваемся смущенными взглядами. Затем слабый стон эхом разносится во внезапно наступившей тишине. Лили отрывается от Тарвера, ее взгляд внезапно наполняется болью… и только когда она бежит к источнику звука, я вспоминаю, что с нами был седьмой человек до того, как разлом взорвался.

Месье Лару.

Когда мы подходим к Лили, она сидит на пыльном, потрескавшемся полу, наполовину протянув руку к мужчине, свернувшемуся в метре от нас. Его волосы поседели от пыли после взрыва. Грязь на морщинистом лице прорезана ручейками слез на щеках. Он обхватил себя руками, втиснувшись в угол обломков. Водянистые голубые глаза устремлены куда-то мимо лица дочери.

— Папочка? — шепчет Лили, дрожащим, неуверенным голосом. — Папа, это я. Лили.

Но титан «Компании Лару», кажется, даже не слышит ее, его глаза не дрогнули. Он что-то бормочет что-то себе под нос, и только когда он выдыхает и слова на мгновение становятся громче, я могу разобрать, что он говорит.

— …и мы все снова будем счастливы.

Я смотрю на Софию, лицо которой мрачно. У нее столько же причин ненавидеть этого человека, сколько и у меня, и все же я вижу в ее глазах отражение своих собственных чувств. Когда я смотрю на крошечную тень человека, скорчившегося на полу, мне трудно найти ту ненависть, ту горькую решимость, которая вела меня после смерти Саймона. Я смотрю на него и ничего не чувствую… я смотрю на него и чувствую… жалость.

Флинн привлекает мое внимание тихим вздохом, и когда я поднимаю голову, он указывает на разлом позади меня. Я поворачиваюсь, сердце колотится, когда мое измученное тело пытается подготовиться к… чему-то. Золотистый туман, шелковистый и эфирный, медленно, нитями выползает из разлома, становясь сильнее и ярче с каждой минутой.

— Что это? — шепчет Тарвер, сидя на корточках.

— Это они, — так же тихо отвечает Лили. — Они собираются снять барьеры. Мы должны… многому у них научиться. И они хотят узнать нас, узнать от нас, что значит быть человеком.

— По-моему, — бормочет Флинн, — у них только что был первый урок.

— Что нам теперь с ним делать? — нерешительно спрашивает Джубили, глядя на Родерика Лару.

— Не думаю, что теперь с ним можно что-то сделать. — Горе Лили написано на ее лице и на мгновение я снова оказываюсь во дворе особняка Лару и слушаю, как Тарвер разговаривает с ее отцом. Она, возможно, единственный человек, последний человек в этой действительности, кто заботился о тебе.

— Что нам теперь делать? — тихо спрашивает София, но достаточно близко к моему уху, чтобы вопрос срезонировал в моих костях.

Лили закрывает глаза рукой и выпрямляется, выдыхая, когда рука Тарвера обвивается вокруг ее талии.

— Теперь… — начинает она, переводя взгляд на нас. — Теперь мы будем все восстанавливать.

Мы снова едины.

Мы усталые от ожидания, когда пара потерпевших кораблекрушение влюбленных освободит нас. Мы те, кто гневался, кто боролся, слишком жаждал причинить боль тем, кто причинил боль нам. Мы сильные, которые любили и были любимы, открывая надежду в украденных снах и в переплетенных пальцах.

И мы, самые темные из нас, кто жил в агонии и ярости, обнаружили, что даже в тишине и тьме всегда есть искра.

Мы есть и всегда будем теми, что выберем.