— Тише-тише, еще ж ничего неизвестно. И не думаю, что его величество будет ставить тебе палки в колеса. Но вдруг Нина сама тебе откажет? — тут он хитро улыбнулся. — Ты не думай, что если лордом заделался, так тебе всюду ворота открыты. Девчонки — они, знаешь, какие бывают…

— Что ж, ты прав, — кивнул Мелин. — Тогда — едем. Иди, прикажи готовить лошадей. Но никому не говори, куда мы едем. Говори: на прогулку. И смотри, чтоб никто за нами не увязался. Не хочу я, чтоб Илидол встречал меня, как важную птицу. Хочу тайно туда приехать.

— Все понял, вашмилость. В город едем, как простые бродяги, — весело отрапортовал Ларик и побежал выполнять приказы…

Глава девятая

Серая туча, похожая на огромного зайца, лениво растянулась над западными полями, обещая скорую порчу погоде, а страж Воробьиных ворот Илидола деловито покашлял и спросил двух всадников, кутавшихся в заиндевелые плащи:

— За каким делом вы прибыли в наш вольный город?

— Проездом мы, — отвечал один из путников, спуская под подбородок шарф, укрывавший лицо от декабрьского ветра. — Отдохнем, отогреемся в городе вашем, звонкую монету в его трактирах оставим и поедем себе дальше.

— Что ж, пошлину уплачивайте и проезжайте, — и стражник пару раз притопнул ногами и похлопал себя по бокам — мороз не разрешал стоять неподвижно.

Второй приезжий, так и не открыв лица, наклонился к солдату и положил ему в ладонь, упрятанную в овчинную варежку, золотую монету:

— Хватит ли?

— Вполне достаточно, — увидав, как весело поблескивает в лучах зимнего солнца благородный металл, стражник благодушно улыбнулся в пшеничные усы. — Добро пожаловать в вольный город Илидол, ваша милость! — и махнул рукой товарищам. — Пропустите господ рыцарей!

Через пару минут лошади приезжих загрохотали подковами по брусчатке Воробьиной улицы, что вела от одноименных ворот в Медные кварталы и дальше — к Липовому мосту.

— Что тебе сказать, братишка, — заговорил Мелин, обернувшись к Ларику, который не мог ехать рядом с другом из-за узости улицы и держался на своем рыжем коне за спиною молодого лорда. — Жизнь в Илидоле наладилась. Все тихо и спокойно.

— Сам король объявил, что город вольный, — пожал плечами Ларик. — Иначе и быть не могло.

— Что ж, разъедемся, — кивнул Мелин, снимая варежки и запихивая их за пояс (в самом городе оказалось теплее, чем за его стенами, в поле). — Ты — к Злате, я — к Нине, а потом и к мастеру Герману заверну…

— Гостинец для барышни не забудь, — подмигнул ему Ларик. — Всему-то тебя учить надо… Встретимся вечером в 'Хмельке'. Не забыл еще, где это? — и, махнув рукой, свернул в боковой проулок, чтоб держать путь к мясной лавке отца своей невесты.

Кронпринц, улыбнувшись, двинул коня дальше — к Липовому мосту. Про подарок он не забыл, и не думал забывать. За мостом начинались кварталы побогаче, и именно там было место, куда стремился юноша — Золотой тупик. В нем обреталась самая известная в Илидоле ювелирная лавка — магазин мастера Филиаса. Только там городские богачи и знать прикупали себе украшения и посуду из драгоценных металлов. У мастера Филиаса было много подмастерьев. Одни работали мелкие изделия (броши, серьги, кольца, шпильки с драгоценными камнями в мудреные прически знатных дам), другие — вещи покрупней (наборные пояса, пряжки, подвески, оплечья), третьи чеканили серебряные и золотые тарелки, кубки, мастерили шкатулки и сундучки. Так что ювелирную лавку Филиаса с полным правом называли еще и ювелирным домом: он (один из немногих в Илидоле) был каменным и имел два этажа. В первом, поделенном на несколько небольших проходных залов, велась торговля — заправлял тут всем сам Филиас и его сын. В задних комнатах располагались мастерские, и оттуда доносилось постоянное мелодичное постукивание молоточков — работали чеканщики. А второй этаж дома Филиаса был жилым.

Мелин знал все это, но не потому что, живя в Илидоле, хаживал в лавку ювелира. Называясь Пеком-Рифмачом, не было у него причин наведываться в столь блестящий дом. Просто сидели как-то раз он и Ларик в одном трактире, весело тратили заработанные у папаши Влоба деньги на пиво и колбасы и слушали байки старого, лысого, одноглазого вора. Он-то и рассказал, что пыталась однажды его банда обчистить лавку Филиаса:

— Все-то мы про его дом узнали, все продумали: где какие входы, выходы, коридоры, лестницы. Ключики к обеим дверям подобрали — на это мой братец родной мастер был, мир его праху воровскому… План-то хороший был, продуманный, да охрана у ювелира лучше оказалась — отборные костоломы, из бывших кулачников или даже из воинов, ей-ей. Двоих своих приятелей да братца я тогда потерял. Их филиасова охрана такими тумаками наградила, что прямо оттуда отправились мои молодцы в лучший мир… а сам я попался: меня скрутили и страже городской сдали, как куль с отрубями. Ох, били меня они, ох били… но, по всему видно, мои кости да требух крепкими оказались: все побои я вытерпел, только вот глаза лишился (вышибли мне его) да пальцы на левой руке совсем не слушаются, перебили в них какие-то костяшки важные… Отсидел я потом еще три года в крепостной тюряге-то; в самую сырость, в самый холод сунули. Это уже сам Филиас (я слыхал) постарался: похлопотал за меня перед властями. Сидел бы может и дольше, да болеть я стал сильно. Капитан Альвар как-то ходил по камерам, смотрел, кто, где сидит, за что, про что, и увидел, что я вид человеческий потерял — на жабу раздутую стал похож. Так что выпустили меня, — и показал вор свои трясущиеся руки, что даже кружку пива ко рту не могли поднести, не расплескав. — С ногами — то же самое. Словно сами по себе живут — дрожат, подгибаются, когда хотят, меня не спросясь. И кашель — вот этот дружок меня добьет раньше остальных, — тут и зашелся глухим, бухающим кашлем, согнул от этого тощее и длинное тело пополам, как колодезный журавль…

Мелин и улыбался, и вздыхал, вспоминая многое из того, что показал-рассказал ему Илидол. Улочки города, по которым он сейчас неспешно ехал, возвращали ему память, лоскуток за лоскутком.

'Помнишь ли? — беседовал он сам с собой, скользя взглядом по заснеженным заборам, домам и палисадникам. — Вот здесь тебе, еще мальчишке, булочник уши надрал за то, что ты стоял у прилавков и втихую дырявил пальцем его караваи. А за что дырявил? За то, что он тебе кекса пожалел. Кекс две монетки стоил, а ты торговал за одну. Булочник отказал, а ты мстить стал — товар его портил. Как уши? Вспомнили? — усмехнулся, перебежал глазами на убеленный, заснувший под зимним убором из сугробов, сквер. — Здесь ты с парнями из Кривого двора подрался. За что? За то, что один из них тебе на башмак плюнул. Плюнул и заржал, как конь. А ты ему — в нос. Он за кусты опрокинулся. Его дружки на подмогу налетели. Сколько их было? А, трое на одного…

Заныло вдруг у Мелина в груди. Да не у лорда Мелина — у Пека-Рифмача из дома 'Тумачино'. Так ноет, наверно, тогда, когда после долгого пути приезжаешь в родной дом, где каждая мелочь рождает воспоминания о прошлом, в котором много светлого и доброго.

'Раньше ты бегал по этим улицам, и любой пихнуть тебя мог, и сам ты толкался… а теперь? Посмотри: едешь важно и неспешно, и все встречные-поперечные тебе кланяются… и что лучше? То, что было, или то, что есть?..

Кланялись мужчины, приподнимая шляпы и сдергивая капюшоны: они угадывали во всаднике в добротной одежде, при длинном мече и на красивой породистой лошади знатного господина. Кланялись женщины, спешащие куда-то по делам с корзинами или узлами в руках. И в каждой, особенно в тонких и невысоких фигурках, Мелин невольно видел Нину. Как же она много заняла места в его голове. И в сердце…

Вот и Золотой тупик.

Юноша осмотрелся и заметил: дворники у мастера Филиаса как раньше были славными, так и теперь не плошали. Вся улица здесь была почищена от снега так, что оголилась брусчатка. Оно и понятно — к дверям лавки ювелира важные покупатели частенько прибывают. Надо, чтоб им удобно было пройти-проехать.