Я откусила огромный кусок и вслух застонала, когда вся эта сладость затанцевала по вкусовым рецепторам. Это и правда рай. И в раю есть шоколад! Но все-таки я не могла насмотреться на родителей. Может быть, именно такими они стали бы, если бы выжили. А может, это всего лишь мои подавленные воспоминания, которые всплывают на поверхность, пока я окончательно не умру.

Неприятная, конечно, версия, но и ее не стоит сбрасывать со счетов.

Я смотрела, как родители подшучивают друг над другом, как мама всячески пытается увильнуть от необходимости попробовать блины, а папа убеждает ее, что лишний сантиметр на талии ей не повредит. Мама ответила, что весит не больше, чем десять лет назад, а папа в шутку стал гоняться за ней по кухне:

— Мне нравится, когда девушку есть за что подержать. Садись и ешь, иначе я тебя свяжу и накормлю силой.

Мама захихикала, прямо как школьница, и мое сердце куда-то воспарило.

Когда вновь нахлынули слезы, я опустила глаза, чтобы не беспокоить родителей. Чуть раньше я уже проревела двадцать минут кряду. Нельзя опять брызгать слезами. Меня сошлют в психушку. С мягкими стенами и чокнутыми медсестрами, которые заставляют пить пилюльки, а потом проверяют, не спрятал ли ты их под языком. Я под языком никогда в жизни ничего не прятала и начинать сейчас не собиралась.

— Звездочка, — позвал папа и нахмурился, — нельзя грустить на собственной вечеринке. Все начнут думать, что с тобой что-то не так. То есть начнут больше думать, чем уже думают.

— Лукас! — прошипела мама и наградила его сердитым взглядом. — Никто ничего о нашей дочери не думает.

— Ну да, — кивнул папа, протирая стол. — Никому и не нужно ничего думать. Все и так знают, что она с приветом.

Мама схватила кухонную лопатку и принялась колотить ею папу, который весьма успешно отбивался полотенцем.

Такого в моих воспоминаниях точно не было. Это что-то новенькое. А значит, я и правда в раю.