Про ранение он уже забыл. Он находился в том агрессивно-деловом, сосредоточенном состоянии, когда бой с превосходящими силами становится желателен, насколько вообще может быть желанно самоубийство. Он видел только противника, опасного и жестокого, который в случае проигрыша не просто отругает и укоризненно покачает головой, а бесцеремонно расчленит и освежует жертву (особенно популярно было поедание некоторых частей тела отважных воинов — так что к РоГичи, доблестному капитану, уже скорее всего присматривались потенциальные ценители его искусства выживать, так сказать, в гастрономических целях), а после покачает головой, комментируя жёсткое мясо (ведь хороший воин должен быть жилистым и, в принципе, не съедобным). Но о вкусах, как говорится, не спорят, в чужой монастырь со своим уставом, то бишь, меню не ходят, а Ройчи не собирался дискутировать на кулинарные темы — в гробу он видел этих уруков, в самом тёмном месте драконовой задницы, страдающей запором. Пусть это и не их война и правильно было бы обойти стороной это «развлечение», но… Но обстоятельства, желание, так сказать, развеяться, помахать мечом плюс хорошая возможность уменьшить поголовье тёмных, которым не симпатезировали товарищи по лагерю, и он сам.

— Рохля, покажи им коготь дракона и объясни, что они скоро будут с ним делать! — весело воскликнул человек, обращаясь к троллю.

Немногословный тролль осклабился и бросил на землю увесистую дубину.

— А мама говорит, что так делать некрасиво, жрать охота.

По виду Рохли не скажешь, что он намерен прислушиваться в данной ситуации к мнению Худука, которого, кстати, не видно, и он не может повлиять на ситуацию.

А человека это всё забавляет.

— Да ты что! А что ещё не рекомендует мама?

— Ну, — потупился Рохля, — много чего-о. Я всё и не по-о-омню, жрать охота.

— Ну, ещё что-нибудь, — настаивал Ройчи с интересом.

— Громко сморкаться, чесаться, — стал перечислять тролль, загибая пальцы, копируя Худука, — пукать, перебивать взрослых, ковыряться в носу, драться…

— Всё-всё-всё! — поднял руки, сдаваясь, человек, едва сдерживаясь от смеха, повернулся к гному. — Да гоблин его готовит к высшему обществу! Мы-то птицы иного полёта. Что же ты сейчас собираешься делать? — к Рохле.

— Показывать коготь дракона и драться, — ответил даже вроде удивлённый недогадливостью человека. — И пояснил: — Мамы-то нет рядом… И это. Как его, жрать охота, — простодушно завершил, — вы-ы-сшего обчества-а нет.

Ройчи и Ностромо заржали. Может и не очень красиво было отметать таким образом воспитательные потуги гоблина, но уж очень забавно всё это выглядело.

Гном отметил бледность Ройчи и капельки пота, выступившие на лбу. Выходило, что человек не совсем в форме. Но так будет продолжаться недолго. Он покачал головой: единственный выход — ускорить нападение, ибо убрать раненного товарища не представлялось возможным: добровольно он не устранится. Да и им с Рохлей не с руки терять… не самый последний меч Веринии.

Ностромо вздохнул и опять покачал головой, на этот раз восхищаясь сообразительностью человека и… безкомплексностью тролля. Пока Рохля, сняв штаны, демонстрировал урукам своё немалое хозяйство, а жестами показывал, как он ими распорядится, гном повернулся к опёршемуся на меч, стоящему с застывшей улыбкой Ройчи.

— Рой, я хочу пойти на острие.

Это было произнесенно со всей твёрдостью и уверенностью, на которые был сейчас способен гном.

Человек устало усмехнулся.

— Ты рано меня списываешь, — повернул голову на возмущённое гиканье тёмных, очень правильно отреагировавших на его режиссуру — позабыв о гвардейцах, они бешенно нахлёстывали ягиров, направляясь к троице, застывшей у леса. — Поработаешь на добивании. И потом, ты же знаешь, мне легче работать, когда спина прикрыта, — вздохнул, набирая полную грудь, резко выдохнул. — Пошли.

— Ты же не будешь делать глупостей? — спросил Ностромо многозначительно, поведя подбородком в сторону меча.

Ройчи, не задумываясь, ответил:

— Нет. — И серьёзно добавил. — Не тот повод.

Гном смотрел, как человек идёт вперёд, навстречу тёмным и думал, что хоть и рад был слышать подобный ответ от мужчины, хоть и добавил он ему уверенности, но природный скептицизм порой подло нашёптывал: а вдруг когда-нибудь ошибётся двужильный человек?

Впрочем, он легко справлялся с подобными настроениями, отправляя их дракону — это всего лишь дело практики и опыта. Когда ты уже при такой специальности дожил до определённого возраста, это говорит о том, что достаточно знаком со смертью, и пусть специально не зовёшь её в гости, то сомнения по поводу её соседства — всего лишь дань традиции.

Ройчи продвинулся вперёд шагов на десять и спокойно замер с подвязанной к корпусу правой рукой и левой, опущенной с мечом остриём вниз. На его губах блуждала лёгкая усмешка, глаза азартно и нагло блестели.

Уруки стремительно приближались. Они не рассыпались широким фронтом, то бишь, не перестроились в свою обычную атакующую волну, потому что каждый норовил первым добраться до наглых существ, и те, кто раньше свернул с круга вокруг клёна и обречённых людей, тому и быть в начале очереди. Только пятёрка то ли раненых, то ли более благоразумных осталась на месте.

Тёмные кричали вызов, подгоняемые ягиры ревели — этакий накатывающий вал. И вот первый вылетел на человека.

Мужчина из расслабленного состояния мгновенно перетёк в защитную позицию и будто выстрелил, как распрямляющаяся пружина. Скупым ртутным движением ушёл вправо, пригибаясь. Подрезанный ягир завизжал. И завертелась карусель.

Ройчи поднырнул под ятаган следующего, из неудобного положения слева вправо полоснул по боку животного, зацепил бедро наездника.

Упал, перекатился. Острая боль стрельнула в плече, он замешкался, когтистая лапа чиркнула по боку, вогнав в тело звенья кольчуги. Следующая, добивающая лапа окрасилась в красное и, дёрнувшись, ушла в сторону, не завершив движение на голове несносной колющейся букашки.

Ройчи катался по земле, уворачиваясь от топчущихся, брыкающихся ягиров, накалывая, рубя и подрезая всё, что попадалось на пути.

Стремительное движение колонны ягиров застопорилось, часть наездников влетела в сбитых, остановленных соплеменников. Несколько задних успели вовремя свернуть в сторону и теперь объезжали беснующиеся тела. Разъярённые ягиры от боли и паники вышли из-под контроля, некоторые сцепились в яростных поединках, не щадя и своих хозяев.

Человек почувствовал, что ещё чуть-чуть, и у него не хватит сил и внимания контролировать ситуацию — вот-вот случайное движение обезумевших врагов добьёт его, и он заполз под всё ещё подёргивающуюся тушу умирающего ягира. Он чувствовал, как грудь его печёт огнём. Хаос там, условно наверху, продолжался.

Гном и тролль, застывшие наизготовку, вначале, несколько ударов сердца не принимали участия в свалке. Вылетавшие уруки и подраненные ягиры, кроме одного, словно ошпаренного, умчавшегося в сторону, не преодолевали пятишаговую границу.

Ностромо настороженно следил за общей картиной — авось понадобится его вмешательство, Рохля же восхищённо наблюдал за разворачивающимся, раскручивающимся водоворотом из оскаленных рож, клыков, жалобных стонов и воинственных криков — человек дал этому хороший импульс. Сами уруки вряд ли бы ответили на вопрос, с кем они сражаются? А Ройчи будто растворился в этой кутерьме — отследить его местонахождение не представлялось возможным, оставалось только уповать на его ловкость и везучесть.

А потом какой-то шальной урук, ещё не отошедший после падения, вылетел на гнома, и, даже не поняв, что произошло, упал, захлёбываясь кровью. Ещё один, раненный… Ягир пятится задом к Ностромо… Он и не заметил, как сократил растояние до свалки.