Дворец пал. Солдаты в форме личной гвардии РоАйци наводнили коридоры, ищут короля и его дочерей. Тех, кто оказывает сопротивление, убивают. Тех, кто не оказывает, но известен, как лояльный Элию, как например, отец этого парнишки, тоже убивают. С женщинами проще…

От грубого пинка высокая крепкая дверь издаёт тяжкий стон и открывается рывком, внутрь заглядывает… судя по растрёпанной шевелюре и следам крови на щеке — харя. Удивлённый взгляд недолго бродит по экзотическим деревьям, замечает группку людей, останавливается на Руфии, и чёрная борода разламывается в радостном оскале.

Солдат заходит в сад. На локте простой конический шлем, зелёный плащ от невольного сквозняка струится, словно крылья, на плече — торба с чем-то позвякивающим.

— Ну, крошка, будешь добра к дяде, и никто не пострадает, — бормочет невнятно. Осоловелый взгляд с трудом удерживается на бледном лице принцессы. Она гневно поджимает губы, видя неприятную улыбку.

— Да он пьян! — удивлённо восклицает Меньи. — Пошёл вон, скотина! — зло восклицает, выхватывая свою железку, и принцесса с ужасом наблюдает, как юный рыцарь делает несколько шагов навстречу этому чудовищу в доспехах.

— Это ещё что за прыщ? — несказанно удивляется тот, не останавливаясь, швыряет шлем прямо в лицо не ожидавшему такого Меньи.

Парень роняет свой декоративный меч, который трещит на ступеньках под сапогом, хватается за разбитое лицо, кажется, что вот-вот захнычет, но солдат, не теряя времени, сбрасывает с плеча громко и увесисто звякнувшую котомку, хватает мальчишку за шиворот и между ног, натужно приподнимает и с хеканьем опускает на колено. Тонкий визг резко прерывается…

Руфия видит испачканное лицо со свёрнутым носом и застывшими, раскрытыми глазами, находящимися уже не здесь. Пальцы рефлекторно скребут по камню, подбородок мелко подрагивает, будто парень пытается что-то сказать… Она… она тоже наверное умерла…Ещё пару вздохов назад они рассуждали о любви…

Она видит, как неумолимая ухмыляющаяся смерть приближается к ней, а ей вроде уже и не страшно. Просто очень холодно. Отстранённо наблюдает, как товарищ Меньи самоотверженно хватает убийцу за ногу, а тот одним движением сапога дробит кисть, а вторым — в голову — окончательно убирает досадное препятствие со своего пути.

— Сын мой, остановись!

Дорогу к Руфии заступает Его Преосвященство, поднимает в останавливающем жесте руку.

— Папашка, отойди к дракону, ради Единого, — просит тот сумрачно, но останавливается.

Принцесса стоит точно за спиной кардинала, она чувствует запах благовоний, идущий от него, костяшками пальцев, собранных и побелевших в молитвенном замке на груди, ощущает бархат ткани сутаны Его Преосвященства.

Странно так, раньше она подобных мелочей не замечала, а сейчас органы чувств будто обострились, выхватывая несущественные раннее детали.

— Остановись, сын мой, — повторяет святой отец, но уже без повелительной, командной интонации. — Не отягощай душу свою ещё одним грехом. Единый всё видит, — он абсолютно спокоен и уверен настолько, насколько вообще можно выглядеть уверенным в данной ситуации.

Но чудовище вдруг ухмыляется и вновь открывает свой рот.

— Старикан, ты наверное не в курсе, но с этого дня в Агробаре новая вера в Единого, без всяких алчных священников — торгашей. Так что, — завершил он победно, — извини, Единый в твоих услугах больше не нуждается, — и чудовищная пощёчина сметает пожилого кардинала с пути. — Ну вот, — улыбается харя, — а ты боялась, — изображает укоризну. — А ты ничего, — говорит он, разглядывая застывшую девушку, его квадратная, залитая кожей и железом фигура будто нависает над худенькой девчонкой. — Самое страшное позади, — сообщает будто бы даже успокаивающе. — Аристократочек я ещё не пробовал, но обещаю: будешь покладистой — будет не больно. И может даже заступлюсь за тебя, когда нагрянут мои товарищи… — замолкает на удар сердца, словно задумавшись, — в свою пользу, конечно, — хохочет, обдавая неприятным алкогольно-пищевым перегаром.

Руфия чувствует, как внезапно кружится голова, в висках бьют литавры… Самое время хлопнуться в обморок.

— Ну ш-што, недомерок, выкормыш-ш дракона, как будеш-шь помирач-шь? — спросил худой высокий мужик с окровавленной, замотанной грязной тряпкой головой и разбитым ртом — потеря нескольких зубов плохо сказалась на его дикции, а скверный характер только усугубила.

Дело в том, что этому шепелявому было за что злиться на гнома, который был именно тем, кто был против обирания себя и, доказывая своё несогласие, произвёл необходимые изменения во внешности и произношении вредного человека путём ловко направленного удара обухом топора. Но надо было этого уродца просто тихо прирезать, и не было бы теперешних проблем, а так сработал гуманистический (некоторые называют — человеческий) фактор, и гном посчитал, что желающего помародёрствовать на нём, притворившимся бездыханным, следует просто проучить, но не убивать. К сожалению, получивший в зубы очень болезненный удар с последующим выплёвыванием драгоценных бело-розовых осколков, мужик благодарным себя не чувствовал и, мало того что истеричными воплями привлёк внимание почти прошедшей мимо толпы, так ещё и подзуживал окруживших любопытных, и без того жаждущих крови буянов, к нападению на инородца.

Как же иначе, — грустно подумал Ностромо, — в человеческом городе во время кровавых разборок все иные — желанная добыча любых придурков, какими б благородными эпитетами они себя не нарекали — освободители, просветители, защитники слабых — все они, выпускающие на волю внутреннего зверя — ублюдки драконьи, и место их на рудниках или на плахе.

Но тяжёлый боевой топор в руках низкорослого крепыша был очень весомым аргументом и заставлял призадуматься. Причём несколько человек уже успели убедиться, как ловко гном обращается со своим оружием: тихо скулящая огромная бабища лежала на боку — отбитая задница не давала возможности сесть, и парочка весьма крепких мужиков, то ли молотобойцев, то ли кузнецов — один обиженно баюкал руку, другой лежал не шевелясь, получив в голову.

— Неужели мы оставим безнаказанным этого бандита с большой дороги? — каркал шепелявый, а Ностромо чутко следил за движениями толпы.

Неумолчный ропот, псевдохрабрецы — единая масса, будто некие протуберанцы, выдавливала их из себя, впрочем, тут же поглощая обратно — в скоплении таких же трусов легко быть храбрецом, главное, не жалеть глотку, повышая собственное самомнение, ведь с сорванными связками сам себе кажешься смелым.

Страха уже не было, осталась только обида на такое нелепое завершение своего достаточно боевого пути. Глупость быть забитым толпой вызывала сожаление. Но, во всяком случае, это смерть не в постели… Жаль, что друзья: Ройчи, Листочек, Рохля, невозможный Худук так и не узнают о его судьбе. И как они там, возле дворца, человек и эльф, живы ли, небось, приходится повоевать, но он в них не сомневался. Вот гоблин и тролль, пожалуй, неплохо устроились, попивая пиво на постоялом дворе и донимая старика Гарча тёмными рожами. Дёрнуло же его пойти искать знакомых гномов в незнакомом городе! Вот и расплачивайся теперь собственной шкурой. Говорил же Худук: не надо идти в город…

Он вычленил целенаправленное движение из задних рядов. К шепелявому протолкался юркий и чем-то неуловимо опасный — то ли безразличным выражением лица, то ли видом абсолютной уверенности в собственной важности и неуязвимости, то ли скупыми движениями, характерными для убийц, мужчина в компании двух покрупнее, сразу видно, что рядовых, «мясных» бойцов. На руках у них были зелёные повязки, и гном покрепче сжал топорище — сейчас начнётся, ибо скорее всего прибыли представители организации беспорядков.

Юркий поманил к себе шепелявого, и тот довольно испуганно и подобострастно придвинулся к нему, склонив ухо к тонким, искривлённым в недоброй ухмылке, губам. Несколько ударов сердца прислушивался, выпучив глаза и параллельно сказанному шевеля разбитыми губами, потом понятливо кивнул, выпрямился и обратился к толпе: