И тогда полковник Бракватиста сказал твердым непререкаемым тоном:

— Мы немедленно начинаем действовать и отправляемся к ранчо Гуаянито. Через полчаса гнездо Коэльо будет уничтожено, как муравейник. Я привык к ночным операциям.

Хотя за дверью погасли голоса и стих топот ног, старому Антонио все еще казалось, что в комнате полно людей. Он будто слышал у своего лица зловонный запах солдатских сапог. Неужели ему подарили жизнь? "Ты будешь жить, Антонио. Тебе только надо выбраться из этого деревянного гроба. Ты будешь жить, Антонио..."

Тихо. Ни шороха. Мать-луна плачет в лесу, и комары бьются о стекло. Им так хочется прорваться к горячему огоньку. Глупые москиты! Они еще не знают, как больно обжигает этот огонь.

Антонио осторожно выполз из помещения мэрии, спустился по лестнице с высокого крыльца, потом, держась за забор, выбрался на темную ночную улицу и огляделся.

Поселок спал.

"Этот, кажется, уже готов". Как страшно прозвучали тогда слова полковника над головой бедного Антонио! Солдат еще дважды ударил его ногой в бок. Но старик даже не вскрикнул. Смерть как будто приняла его в свои объятия, лишила свободы и сил к жизни. И только где-то в потаенных уголках мозга тлел огонек сознания, который то вспыхивал, то снова гас. Антонио казалось, будто он шел над пропастью, и со всех сторон на него надвигались грозные неумолимые звуки. Гремел гром, с треском рушились деревья-великаны, падал в речную глубь подмытый берег Ориноко... Старику хотелось закричать, что он больше не может сносить эти звуки, он хочет вернуться к себе в тихую обитель и там умереть, что где-то его сыновья уже ждут его…

Антонио брел по улице наугад, во мрак, подальше от высокого крыльца. Изуродованное тело горело. С раздавленных пальцев на левой руке струилась кровь. Старику уже как во сне вспоминалось, как его били, крутили руки и яростно кричали: "Ты умрешь или скажешь, где твой сын". Глупые, глупые, они захотели, чтобы Антонио выдал им своего дорогого Филиппе! Разве у старого Антонио было на свете что-то дороже сыновей?

Если он так пойдет прямо, он придет в сельву. Просто в сельву. Там где-то его Мигель, а может, уже и Филиппе приехал. Антонио скажет им, что их отец до конца выдержал все пытки. Он расскажет им, как лежал в комнате мэрии, где у стола толклись сеньоры в высоких сапогах и ругали доктора Коэльо.

Вдали грянул ружейный выстрел. Антонио насторожился. Громкий звук перевернул что-то в мыслях старика. Его мозг напрягся до предела, кровь забухали в висках. Теперь в его сознании всплывали одна за другой фразы, услышанные в комнате мэрии, фразы, которых не мог понять тогда, когда лежал полумертвый под стеной. "Злой дух Курукира должен наказать их... Я не слышал такого приказа... Я тебе приказываю... Если белые иностранцы выйдут из поселка, воины Ганкаура должны напасть на них..."

Антонио ускорил шаг. Зловещие слова Себастьяна Оливьеро словно подгоняли его. Кто те белые иностранцы? Почему комиссар так хочет их смерти? Подлый Ганкаур должен убить их... и еще он сказал... Нет, нет, говорил высокий сеньор из столицы, который умел так больно бить в живот. "Мы немедленно начнем действовать. Мы отправляемся в ранчо Гуаянито... За полчаса гнездо Коэльо будет уничтожено..." Через полчаса...

Антонио испугался, ему захотелось крикнуть во всю силу своей груди, позвать на помощь соседей. Пусть они бегут в сельву и спасают его сына Мигеля. Пусть они поймут его горе. Ведь Черный Себастьян уничтожит Мигеля.

Напрягая последние силы, старик побежал. Он натыкался на заборы, падал, рвал свою ветхую рубашку о колючие кусты. Он стонал и плакал от отчаяния.

— Мигель? Где ты, Мигель?

И вдруг случилось невероятное. Антонио показалось, что ночь отступила, деревья вспыхнули сказочным пламенем и с высокого небо, словно посланный к нему волей святой мадонны, донесся голос родного сына. И еще он почувствовал на своих плечах нежные руки.

Антонио ничего не видел — свет ослепил его, лишил сознания. Луч фонаря освещал бледное бескровное лицо старика, его немощное худощавое тело.

Когда Антонио пришел, он увидел перед собой нескольких партизан и дорогого Мигеля, который держал его за плечи и шептал:

— Крепись, отец. Теперь никто не причинит тебе зла. Успокойся!

— Их пришло двое в наш старый дом. Когда они подожгли крышу, мне показалось, сынок, что у меня загорелось волосы на голове. Передо мной до сих пор хищный прожорливый огонь...

— Что это за люди, отец? Кто он, тот полковник?

Но Антонио видел только свой горящий дом и только о нем мог говорить. Они подожгли его с двух сторон, и крыша из пальмовых листьев занялась так, будто в нее попала молния. Затем солдаты вывели старика на улицу. Сзади свирепствовал огонь, и дерево маканилья плакало от жалости.

Мигель Россарио тормошил отца за плечи: кто те солдаты? Сколько их? Зачем они приехали в поселок?

— Откуда я знаю? — шептал старик. — Когда мы добрались до мэрии, я еще слышал, как плакала обожженная маканилья на нашем дворе, и еще видел зарево над нашей хижиной. — Старик схватился за голову и затрясся в безутешном плаче. — Сын мой! — Антонио вдруг поднял голову и с ужасом посмотрел в лицо сына. — Зажги фонарь, сынок, я хочу посмотреть на тебя... Они придут за тобой и убьют. Они уже отправились на ранчо Гуаянито. — И охваченный какой-то волной ясновидения, старик заговорил с лихорадочной поспешностью: — Весь их отряд отправился на ранчо Гуаянито, чтобы убить доктора Коэльо и убить тебя, мой сын. Они говорили, что люди Ганкаура убьют белых пришельцев... с корабля. И они убьют тебя, мой дорогой Мигель, тебя и нашего Филиппе. Бежим отсюда. Я не пущу тебя больше в сельву.

Мигель стоял, словно завороженный. Ему было ясно, что в поселок прибыли регулярные войска и доктору Коэльо грозит смертельная опасность.

— Жоржи, Мартинес! Спасайте доктора Коэльо! — сказал Мигель товарищам. — Я поведу отца, а вы спешите на ранчо.

Парни изо всех сил побежали между деревьями. За ними, поддерживая под руки старого Антонио, брел Мигель.

Еще за семь ли от ранчо Мигель услышал стрельбу. Над лесом поднялось зарево. Небо взялось кровавыми полосами.

— Скорее, отец!

Старик, задыхаясь, схватился за грудь и застонал:

— Оставь меня, сынок. Мне все равно не дожить до утра. Беги туда, где сражаются твои друзья. Беги, сынок...

Стрельба начала угасать. Постепенно и небо потеряло свои пурпурные цвета, и только нежно-розовые флаги еще дрожали над верхушками деревьев.

Когда Мигель вместе с отцом приблизился к ранчо Гуаянито, пожар уже умирал в душном чаду.

Привидениями выступили из-за деревьев Жоржи и Мартинес. Они опоздали.

Мигель Россарио закурил трубку и сел на поверженную корягу. Отчаяние охватило его. Доктора Коэльо нет больше на ранчо. Возможно, он убит. Весь отряд тоже, видимо, уничтожен. И все это из-за него.

— Мигель, я нашел в условленном месте письма, — сказал тихо Мартинес. — Прочти, брат, может, мы узнаем, что произошло с нашими друзьями.

Мартинес, вся жизнь которого прошла в лесных дебрях, не знал грамоты. Он с набожной осторожностью держал бумажку за самый уголок, словно боялся стереть написанные на ней буквы. При свете угасающего огня Мигель прочитал записку: доктор Коэльо сообщал всем бойцам отряда о том, что ранчо окружают регулярные войска. Он покидает Гуаянито и переносит свой штаб в Банановую рощу. Все бойцы должны спешить к своему командиру.

Экспедиция сошла на берег утром. Опустевший "Голиаф" печально покачивался у причала, будто прощаясь со своими пассажирами.