Себастьян Оливьеро грубо выругался. Хоть бы вас сожрали кайманы!

У дома Мерфи толпились женщины. Скорбно опустив голову, они перешептывались между собой. При появлении комиссара быстро отошли в сторону. Только одна из них, уважительно поклонившись, поспешила ему навстречу.

— Сеньор комиссар выслушают меня?

У женщины был пугливый, слабый голос. Темная косынка прятала почти все ее лицо, и на Себастьяна Оливьеро смотрели два маленьких глаза, словно пуговицы на мордочке кукольного мишки. Женщина давно служила комиссару, получая за свои мелкие доносы мизерные вознаграждения.

— В доме Мерфи лежит покойница, какая-то неведомая сеньора...

Комиссар, робея от страшной догадки, резко схватил старуху за грудь. Своим хищным взглядом он пропекал ее насквозь.

— Ты что несешь? Какая сеньора? Говори яснее, ведьма!

Оливьеро овладела тревога, какое-то паническое предчувствие расплаты. В его сознании вспыхнуло ненавистное имя Эрнестины Коэльо. Да, он знал, он почти был уверен, что именно она лежит в хижине мулатки.

— Как имя сеньоры? — Зловеще прошипел Себастьян.

Старуха беспомощно развела руками:

— Не знаю... Мерфи говорит, что сеньору ограбили индейцы. Они ехали на корабле. Ночью ее снесли на берег...

Оливьеро, слушая бабью болтовню, что-то обдумывал. Что ж, нет сомнения, что в доме Мерфи тело Эрнестины Коэльо. Она должна была умереть еще в Ориноко, но его выстрел оказался ложным. Впервые в жизни он не сумел положить свою жертву с первого выстрела...

Старуха согнулась и, глядя в лицо комиссару, протянула к нему руку за вознаграждением. Оливьеро ткнул ей какую-то мелкую монету. Женщина крепко зажала кулак, но в тот же миг выпрямила пальцы и пробормотала:

— Раньше сеньор комиссар давал больше. — В ее словах было что-то от затравленного, хищного зверька. — Сеньор комиссар...

Себастьян замахнулся плетью.

— Вон, старая жаба!

И, преодолевая в себе злость, он поехал дальше по улице.

Покойница не шла из его головы. "Ну и дурак же я, — корил себя комиссар. — Дал маху. Думал, взрыв закончит дело. А теперь, наверное, все уже известно партизанам».

Оливьеро вспомнил о своем столичном госте, и на душе у него стало еще хуже. Бракватиста выйдет из воды сухим. А расплачиваться за все придется комиссару Оливьеро. Когда они утром вернулись с ночной операции, полковник, выпив бутылку коньяка, снова завел разговор об угрожающем положении в столице. Опять вспомнил немощного генерала Батиса и, будто что-то прикидывая в мыслях, с кривой улыбкой на устах сказал: «Умные крысы первыми бегут с тонущего корабля». И дико захохотал.

Оливьеро остановил коня перед усадьбой, где разместились люди профессора Крутояра. Путешественники как раз собирались в дорогу.

— Рад видеть вас, сеньоры! — вежливо поздоровался с ними всадник. Он спешился и привязал повод к невысокой шелковице. — К вашим услугам — комиссар округа Себастьян Оливьеро.

— Мы вас искали вчера, сеньор, — сказал профессор Крутояр, подходя к комиссару. — Но бесполезно. Видимо, у вас были какие-то серьезные дела...

— Когда их не бывает, тех дел! — сокрушенно развел руками Оливьеро. — Особенно в наше суровое время. Но вас это не должно беспокоить. Если к нам приезжают с хорошим сердцем, мы умеем приветить гостей. — Он сузил свои серо-стальные глаза и, чеканя каждое слово, сказал: — Сельва умеет привечать своих гостей.

В его словах Крутояр совсем отчетливо услышал угрожающий намек. Сельва умеет привечать. Сельва умеет напоминать о себе тем, кто забывает ее неписаные законы. Непролазные дебри, жестокие араньямоны и хищные пумы — это сельва; нищие хижины каучеро, в которых живут голодные, хронически больные малярией дети — это тоже сельва; желтые огоньки в глазах комиссара Себастьяна Оливьеро — это тоже сельва. Сельва во всем: в жестокости и коварстве, в забитости и беспределе...

Лучше не трогать ядовитую змею чушупи, в которой не вырвано жало. В голосе Черного Себастьяна уже зазвучали первые предупреждающие нотки — змея готовилась к прыжку. Надо было обойти ее, пока упругое тело не собралось в клубок.

Самсонов и Бунч, которые вкладывали в рюкзак дорожные принадлежности, заинтересовано подошли к профессору. Тот все еще стоял, чуть улыбаясь, будто хотел сказать: "Вот ты какой, сеньор Оливьеро! Никчемный, плюгавенький человечек! А говорят о тебе черт знает что! "

— Я должен поговорить с вами, сеньор профессор, — сказал Оливьеро четко и неоспоримо.

— Прошу вас! — Что-то настороженное мелькнуло в глазах профессора, и словно тень легла на его лицо. — Пойдемте в дом. Мы здесь ночевали. Хозяин довольно гостеприимный человек, он перебрался на ночь к своей невестке в соседнюю хижину. Заходите!

Вслед за Крутояром и Оливьеро в хижину вступили и другие члены экспедиции.

Все сели вокруг грубо тесанного, ничем не застланного стола.

Себастьян Оливьеро вдруг оживился, с притворной искренностью начал рассказывать путешественникам о том, как он хотел лично встретить их на пристани и от имени местной власти поздравить с прибытием на земле Верхнего Ориноко. Но его задержали неотложные дела. В округе неспокойно. Индейцы и мулаты враждуют между собой. Кроме того, положение осложняют левые элементы. Пришлось вызвать из центра парашютистов.

— Кстати, мы сидим как на заседании парламента! — натянуто пошутил Оливьеро. — Надеюсь, вы не откажетесь угоститься нашим коньяком. Это, правда, не европейский напиток, но все же чего-то стоит.

Он на минуту вышел к лошади и принес хорошую, литра на полтора, бутылку с яркой этикеткой. Ловко распечатал ее и поставил на стол.

— Я вижу только две кружки, — сказал Оливьеро, оглядываясь.

— Достаточно и одной, сеньор, — сдержанно сказал профессор. — В нашем отряде существует "сухой закон", который мы добровольно обязались не нарушать до возвращения на родину.

— Даже по случаю такой встречи? — немного обиженно и с нескрываемым подозрением в голосе переспросил полицейский комиссар. — Что ж, воля ваша.

"Все равно вы скажете мне, что надо, — подумал он. — Меня не обманете. А этот коньяк я выпью и без вас ".

Профессор Крутояр, чтобы немного смягчить впечатление от своих слов, приветливо улыбнулся.

— Поймите нас правильно, сеньор комиссар, — сказал он, доброжелательно подкручивая свои рыжеватые усы. — Здешний климат и без спиртного совсем нас убивает.

— Ах, вот оно что! — будто действительно поверил Оливьеро. — Вас убивает духота. Что же, верю. Дыхание сельвы страшно. Вы еще не знаете, что такое здешний климат. — Комиссар налил себе коньяка и залпом осушил кружку. — Вы не знаете, что такое тропическая лихорадка... Месяц назад на мои каучуковые разработки прибыла партия индейцев. Как всегда, этот сброд тянет с собой и женщин, и детей... Ну, их и укусила желтая мушка. За десять дней от моих индейских каучеро осталось в живых пятеро. И те ни к чему не пригодны.

У Себастьяна заметно портилось настроение. Он уже выпил три кружки коньяка, и хмель хорошо затуманил ему голову.

Зачем говорить лишние вещи! Он, конечно, не собирается никого пугать, это просто так, для объективности. И потом, как представитель власти, он считает своим долгом предупредить и предостеречь уважаемых гостей. Ведь за их жизнь он несет полную ответственность.

Глядя на профессора, на его уравновешенное, сосредоточенное лицо, Себастьян Оливьеро проникался каким-то легким страхом. Твердый взгляд профессорских глаз словно проникал ему в душу. Сеньоры иностранцы не хотят с ним пить! Только этот пузатый — комиссар посмотрел на Бунча — пригубил бокал. Они не хотят пить, потому что, видимо, тоже боятся его.

Перед окном печально покачивалась пальма. Крепчал ветер — вероятно, надвигалась тропическая гроза.

Себастьян Оливьеро молчал, тупо глядя на полупустую бутылку. Он приказал себе больше не пить. Иностранцы держались слишком осторожно, а ему надо было любой ценой узнать их намерения.

— Вы зря плыли кораблем, сеньоры, — сказал он через минуту. — Пять часов вертолетом — и вы были бы в моих владениях.