И тут же застываю на месте.

Это мужская уборная.

Выйдя из кабинки я поднимаю голову и увидев мужчину, теряю дар речи. Он стоит лицом ко мне, держа в руках сотовый телефон.

Я забываю, как дышать.

Есть красота, а есть совершенство. Я знаю много красивых мужчин. Некоторые симпатичные. Некоторые просто красивы. Но, ни один из них не мог сравниться с Калебом Индиго с точки зрения мужской привлекательности.

До сих пор.

Этот мужчина?

Он — великолепие небес, сотворённое из плоти.

— Привет. Похоже, один из нас перепутал уборную, — его голос такой низкий и тёплый, удивлённый и добрый, обволакивает меня.

Я не могу двигаться, не могу дышать. Он смотрит на меня такими голубыми глазами, от которых сердце подпрыгивает в груди, глазами, которые не поддаются описанию.

В них бесчисленное множество оттенков синего. Лазурный. Барвинковый. Нежно-голубой. Темно-синий. Ультрамариновый. Небесный. Сапфировый. Электрический. И много других вариантов.

И индиго.

О, ну надо же, какая ирония.

Его глаза. Они цвета индиго.

Я пытаюсь говорить, но мой рот только открывается и закрывается без звука. Что-то во мне сломалось и выбило из колеи.

— Ты в порядке? Выглядишь расстроенной, — он делает быстрый шаг, и меня окружает аромат жвачки с корицей, пронизанной нотками алкоголя и сигарет. Но корица… она во мне, в моём носу, на моих вкусовых рецепторах.

Его рука касается моего локтя, а другая двигается мимо моей щеки и, не касаясь кожи, убирает непослушные локоны подальше от глаз.

— Всё хорошо, — удаётся прошептать мне.

— Я не вчера родился, сладкая. Попробуй ещё раз, — смеется он.

Я не спускаю с него глаз.

— Сожалею, что побеспокоила вас.

Я заставляю своё тело двигаться и прохожу мимо него. Он хватает меня за руку, разворачивает и привлекает к своей твёрдой тёплой широкой груди.

— Ты не беспокоила меня. Наоборот, если уж на то пошло. Подожди минуту. Не нужно спешить.

— Мне нужно идти.

— Тем более, стоит остаться.

Святые небеса, этот голос. Тёплый, как полуденное солнце, согревает кожу.

Я не понимаю, что мужчина имеет в виду, но его руки мягко, вежливо и твёрдо лежат на моих плечах, а я щекой прислоняюсь к его груди — это не вежливо, неправильно. Но я не хочу двигаться. Никогда. Моё ухо находится на уровне его сердца, и я слышу...

Тук-тук, тук-тук, тук-тук...

Медленно, спокойно и ободряюще.

— Как тебя зовут? — спрашивает он, кончиком пальца интимно прослеживая линию от моего виска, далее по контуру уха и вниз, к основанию челюсти.

Такая простая вещь, как спросить имя. Настолько лёгкая для всех остальных.

Я паникую. Отталкиваю его. Отступаю. Мужчина снова ловит меня и удерживает.

— Эй, эй, всё хорошо. Прости, всё хорошо.

— Мне пора, — я качаю головой.

— Просто скажи своё имя.

— Не могу, — я не хочу лгать.

— Что? Это тайна? — фыркает он недоверчиво.

— Я не должна быть здесь.

Мне удаётся сделать ещё один шаг в сторону.

— Без шуток. Это мужская уборная, а ты определённо не мужчина.

Его рука легко обхватывает моё запястье и удерживает меня на месте.

Он делает рывок, и я возвращаюсь к его твёрдой груди. Его палец, который проследил дорожку за моим ухом, прикасается к моему подбородку. Я должна — хотя понимаю, что не следует — посмотреть ему в глаза, такие фиолетовые, такие пленительные этим странным оттенком синего. Такие понимающие, такие тёплые, они читают меня как книгу, моя душа обнажена для него, открыта.

— Послушай, Золушка. Всё что я хочу — это знать твоё имя. Скажи мне его, и я сделаю всё остальное.

— Остальное? — я понимаю, что должна отстраниться, уйти, убраться отсюда, пока не произошло что-нибудь компрометирующее. Но не могу. Я похожа на существо в глубоком, глубоком море, пойманное на крючок. — Что остальное?

Я с трудом сглатываю. Во мне всё закипает, запутывается, сверкает, смешивается, теряется и становится диким.

— Остальное насчёт нас с тобой.

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь, Золушка. Ты чувствуешь это, я знаю, — он хмурится, и даже это выражение его лица головокружительно великолепно. — Я не должен здесь находиться. Ни на этой вечеринке, ни в этой уборной, и, конечно, не с такой, как ты. Я не принадлежу этому обществу. И ты тоже. Но вот я здесь, и ты здесь, и... есть что-то ещё. Если бы я мог подобрать это чёртово слово... что-то происходит между нами.

— Вы сумасшедший. Мне пора.

Я ухожу.

Мои руки дрожат. Что-то в самой глубине моей сущности негодует по поводу каждого сантиметра пространства, что я оставляю между нами, между ним и мной. Что-то просит, чтобы я осталась, сказала ему, кто я, дала ему то, что он требует от меня.

Но это невозможно.

— Да, я сумасшедший. Не буду с тобой спорить. Но это не имеет ничего общего с нами, сладкая.

— Нет никаких нас, и перестаньте называть меня «сладкой».

Я не смею повернуться, не смею показать ему свою спину. Пячусь назад к двери и хватаюсь за ручку.

— Назови своё имя, Золушка.

Моя рука сжимает дверную ручку. Я нажимаю на неё вниз. Тяну дверь на себя, не отрывая от него глаз. Мне нужно отвести взгляд, но я не могу. Не могу. Я в ловушке его пристального взгляда. Попала под его тепло, не только физическое, но и уютное, обволакивающее, всепоглощающее тепло его души. Это растапливает во мне лёд, распространяется через зияющую пропасть моей одинокой души.

— Нет, — мой шёпот не слышен из-за стука сердца. Если я назову ему своё имя, то отдам всю себя.

Имя — это сила.

— Почему нет? — он подходит ко мне широкими лёгкими шагами. Его руки обвиваются вокруг моей талии и тянут на себя, дверь со щелчком закрывается, и я вновь прижата к его груди, вдыхаю аромат корицы и сигарет.

— Тогда я назову тебе своё, хорошо? Меня зовут Логан Райдер.

— Логан Райдер... — я прищуриваю глаза, пытаясь дышать, мои руки лежат на его груди, я чувствую его дыхание, ощущаю грохот его сердца под моей правой ладонью. — Привет.

— А твоё имя... ?

Он так близко, и всё, что я ощущаю и чувствую — это запах, его всепоглощающий аромат и обволакивающее тепло. Я не могу сказать ему своё имя, потому что это всё, что у меня есть, валюта, которую я не смею тратить.

— Я не могу. Не могу, — я лишь качаю головой.

Отхожу от него, заставляя свои ноги подчиниться благоразумию моего разума, а не желанию моего сердца и тела.

— Могу я открыть тебе секрет, Золушка?

— Если хотите, — я всё ещё изо всех сил пытаюсь заставить лёгкие работать, и мой голос звучит хрипло.

— Понятия не имею, что происходит прямо сейчас.

Его пальцы впиваются в плоть чуть выше моего копчика, крепко прижимая к себе.

Я не в состоянии двигаться, просто парализована этим ощущением.

— Я тоже, — звучит моё признание.

Он ухмыляется и поднимает руку к моему лицу. Обхватывает ладонью мою щеку, поглаживая скулу большим пальцем.

По какой-то необъяснимой причине я чувствую себя нелепо взволнованной.

— Может и так, но я сделаю именно это... — он делает вдох и целует меня.

Целует меня.

Целует меня.

Или... поцеловал бы, но я возвращаюсь к моменту секундной давности, до того, как его губы касаются моих, и просто устанавливаю достаточное расстояние между нами, отчего поцелуй прекращается, прежде чем он сможет уничтожить меня.

Мужчина вздыхает, таким коротким, маленьким вздохом удивления, отчаяния и желания.

БАМ! БАМ! Тяжёлый кулак два раза ударяет в дверь, и я, вздрагивая, спотыкаюсь и отхожу подальше. Я смотрю на Логана, глаза щиплет, лёгкие ноют от нехватки воздуха, а мои руки дрожат.

Рывком открываю дверь, выскальзываю из туалета и тут же ударяюсь о грудь Томаса.