И показал рукой в сторону одноэтажного домика, половина которого была разрушена, а из щелей пробивался дым.

— Ну и что? Бывает. Мы предупредили, кто не ушёл сам виноват.

Карл бросил камеру под ноги:

— Да, верно. Но там трупы матери и ребёнка. Младенчик. И это я туда стрелял!

Карл утёр потное лицо рукавом и быстро пошёл прочь. Гоша побежал за ним.

— Привыкай, боец, — крикнула ему вослед: — Ратное портфолио не создашь без крови невиновных.

Подняла его камеру и посмотрела на снимок. Не удержавшись на ногах, села на корточки, привалившись спиной к остаткам забора. Неудачник Жозе присел рядом, достал сигарету. К запаху гари примешался аромат курительной сныти. Огурцов фамилия у Жозе, вспомнила я.

Эликоптер Руди кружил над эскадронцами, выбирая место для посадки. К гулу её машины добавился звук второго двигателя.

Из дыма появился маленький эликоптер с эмблемой «Буртумье и сыновья» и опустился поодаль. Из него вышел Клод. Было видно, что сам мосье Буртумье сидит в салоне, вжавшись в кресло. Кажется, он был очень бледен.

Дождавшись, когда к нему присоединится Руди, Клод широким неторопливым шагом приблизился ко мне. Поднялась к нему навстречу, продолжая сжимать в руке саблю. Хотела отсалютовать по уставу, доложить, что задание выполнено. Но как-то сжалась и не сказала ни слова.

Клод поднял сжатую в кулак руку и наотмашь стукнул меня по лицу. Легко могла бы увернуться, но предпочла принять удар. Упала навзничь, потеряв на пару секунд сознание.

— Отличный удар, Клод, — засмеялась Руди.

Носком сапога Клод выбил из моей руки саблю и приказал Антуану:

— Под арест существо. При попытке к бегству — стреляй. При попытке говорить — стреляй.

Антуан поднял меня за лямки бронежилета. Ноги отказывались идти. Перед глазами висел образ снимка с камеры Карла: труп женщины и… Антуан взвалил меня на плечи, почти как тогда, в кабаре, и понёс к эликоптеру.

Я не могла почему вела себя, как безумная? Что я такого забыла, чтоб превратиться из подобия человека в существо?

Кружит белый мусор. То пропадает, то исчезает в мутной синеве диссоциативного электролита. Этот мусор — часть меня. Я создана из него. Собрана по кусочкам, как бронепежо выживанцев собраны из кусков других механизмов.

Белый мусор кружит, кусочки сталкиваются друг с другом, соприкасаются, но не соединяются в осязаемую массу. Остаются разрозненными осколками плоти.

В каком из кусков этого мусора существует цельная я? Существует ли она — эта чёртова «я» — вообще?

Характер человека формируют его ошибки. Мой характер формировался искусственно на основе другого.

Я вся — это ошибка. Синтезированное существо, обречённое собирать себя из осколков того, что никогда не было целым. Словно кто-то жестокосердно пошутил, подарив ребёнку конструктор, собранный из других конструкторов. Детали не подходят, пазы не крепятся, все отверстия разной формы.

Как тот ребёнок я слабыми руками пытаюсь вогнать круг в квадрат меньшего размера, прикрутить болт на другой болт.

Нанизываю детские воспоминания Клода на его взрослые комплексы. Его боязнь одиночества накручиваю на своё неумение находить общий язык с Антуаном.

Пудра, блонамин, пудра, блонамин. Химический синтез. Создание сложных конструкций из простых… Но всё сыпется, всё вываливается из детских рук.

Жажда жизни, вложенная в меня технологическим чудом добедовой цивилизации, не даёт мне простого решения: пулю в висок, саблю в живот, прыжок из окна. Ха-ха, как вариант, — передоз блонамином, но я не знаю, возможен ли он.

Ну, съела я всю коробочку. Штук двадцать таблеток там было. Но не чувствую приближения смерти. Только ощущение белого мусора. Ощущение невозможности пошевелиться, невозможности понять, какой температуры окружающий меня диссоциативный электролит?

Белый мусор превращается в хлопья сажи от горящих ангаров, лабораторий, полей оранжины. От трупов, трупов, трупов.

Наука дала мне искусственную жизнь и военные технологии, чтоб я отняла жизнь настоящих людей, простых пейзан, инженеров… их детей. Как бы я не барахталась, как бы ни пыталась выплыть из колбы с диссоциативным электролитом, от памяти мне не уплыть. И эта память — моя. Я уже не могу винить Клода.

Резню в Белом Кителе устроила я, хотя не могу поверить в это. Да, стрелял Карл, но отдавала приказы я. Что мной двигало? Какие импульсы? Какие вспышки электричества в вонючей синей жидкости?

Мерде! Вся моя жизнь — лужа вонючей жидкости на полу подземного бункера, куда я вывалилась в день своего рождения. Жизнь, за которую я так боролось, будучи фаршем, оказалось обманом. То, что я совершила в Белом Кителе, невозможно оправдать ничем.

Что ж, раз умереть во сне о белом мусоре не получилось, придётся карабкаться дальше, пока искусственная жизнь держится во мне.

Нужно встать с кровати… вот так… хорошо… Стены плывут, как от контрабандной пудры из Санитарного Домена… Где я? А, ну да. В своей комнате, под арестом. Нужно сходить до унитаза, излить всю тошноту.

Потом подойти к кровати… вот так… стены перестали качаться как стенки палатки. Нужно встать на колени… нет, не для молитвы, как предложила бы тётя Наташа. Что бы достать из-под кровати коробку со старым бес-пилотом и запустить его, чтоб выяснить свою судьбу.

Пока бес-пилот разогревался, я подвела итог, что мне известно на сегодня.

Клод, как и все граждане империи, изучал в школе историю Большой Беды: когда пригодная для жизни земля в течение сотни лет превращалась в раскалённые камни и чёрный песок.

Теперь Большая Беда, созданная моим безумием в Белом Кителе, обрушилась на Эскадрон Клода.

Неизвестный под псевдонимом Милорд, оказался членом парламента, человеком, которого лично знал Император Володимар Третий. Его звали Серж Шаргунов, граф де Глиссе. Шаргуновы — древний род, чья родословная длиннее, чем у Дворковичей и Михайлковых вместе взятых. При этом бедны, ибо тратили все свои средства на поддержание статуса богачей. Шаргуновы занимались делами, которые не принято открыто вести среди знати такого ранга: растениеводство и животноводство. Через подставные компании они владели десятком подобных Белому Кителю ферм.

Как и предполагал Гоша, Серж Шаргунов успел укрыться в бомбоубежище. Был ранен, но выжил. Последствия за это посыпались одно за одним.

Жандармерия изъяла у Эскадрона лицензию на осуществление военной деятельности. Банк временно приостановил обслуживание счетов компании. Силовое противостояние между конкурентами не запрещалось законом. Но влиятельные Шаргуновы стремились наказать и Эскадрон Клода и Буртумье. Родственники требовали признать нападение на Белый Китель покушением на жизнь государственного чиновника.

Очень кстати пришлась смерть двух гражданских, жены и дочери мелкого служащего Белого Кителя. Сам он занимался на ферме транспортной логистикой и отсутствовал во время нашего налёта. Жена впервые попала в силовую конкуренцию. Не зная как себя вести, боялась покинуть дом.

Жан-Люк, рассказывала мне тётя Наташа, не спал сутками, встречался с людьми из парламента или Жандармерии. Убеждал, что произошедшее несчастный случай, а не злой умысел. Самое важное было не дать провести в суд версию о покушении. Слишком много желающих было прибрать к себе земли Эскадрона в случае его банкротства.

Буртумье тоже попал под волну Большой Беды, как заказчик. Подключил свои связи, и совместными с Жан-Люком усилиями они отбивались от атак адвокатов и следователей жандармерии.

Жан-Люк использовал своё влияние в корпорации. Смог открыть новую кредитную линию и выплатить ущерб пострадавшим. Остатками кредитных денег оплатили сговорчивость следователей, которые согласились забыть о показаниях свидетелей, что командовала бойней какая-то женщина.