Гошина прелюдия была недолгой. Он положил очки на подоконник. С недоумением посмотрел на забытый пульт от бес-пилота:

— Не знал, что ты пилотированием бесов увлекаешься.

Быстро раздел меня, перетащил на кровать и скорее объявил, нежели спросил:

— Слышал, ты девственница. Я не хотел бы вмешиваться… Вдруг для тебя это важно.

Я неопределённо мотнула головой:

— По ходу разберёмся.

Военную чёткость Гошиного подхода оттеняли команды на плацу:

— Равняйсь! Смир-р-р-рна! — орал на студентов офицер. — Вольно. Заправиться. Головные уборы… сня-а-ать! Головные уборы… на-адеть! Эскадрон, в колонну по три… ста-а-ановись!

Гоша управился быстро, будто понимал деликатность ситуации. Обтёр себя краем простыни. Застёгивая штаны, пояснил:

— Неизвестно ещё, когда свидимся. Сама понимаешь, не могу упустить случай. Ты красивая.

Гоша взял очки с подоконника. Немного помялся, глядя на меня, лежащую на кровати. Подыскивал слова для ухода.

Я села на кровати:

— Может ещё выпьем? Сам говоришь, неизвестно, когда свидимся.

Гоша услужливо наполнил стаканчики:

— Ну, по последнему. Мне нужно на подготовительные курсы к Сенчину. Буду на заочный в ГУМ, Государственный Университет Моску, поступать. На факультет философии.

— Зачем тебе это?

— Для саморазвития. Не век же солдатом куковать. И вообще — философия рассказывает о жизни всё то, что скрывает смерть.

— Ерунда какая-то. Сам придумал?

— Ладно, мне пора.

Гоша раздражённо вышел. Я кое-как оделась, причесалась, невольно подчиняясь командам за окном:

— Равнение нале-во!

Вышла из своей комнаты. Убедилась, что охрану действительно сняли. Быстрым шагом миновала несколько пустых коридоров и остановилась возле комнаты с табличкой «Аджюдан». Постучала. Дождалась, когда Антуан ответил и вошла.

Он тоже сидел возле окна. Пил водку с гренадином и смотрел на марширующих новобранцев. Остатки заходящего солнца окрасили комнату в красный свет, будто включились сигнальные лампы в салоне бронепежо, когда въезжаешь в Неудобь.

Он молча предложил мне стакан.

— Мы должны поговорить, — сказала я.

Слегка пьяный Антуан поморщился, будто его попросили о неудобном одолжении:

— Мы, типа, всё решили.

— Ничего мы не решили.

— Не кричи.

— Не могу не кричать. Мне плохо.

— Жизель, я тебе всё сказал. Я не могу принять тебя. Не могу отделить тебя от Клода. Это… Это противно.

Хотела снова вскричать, но стерпела. Тихо сказала:

— Я ухожу.

Антуан кивнул и протянул бокал, чтоб чокнуться:

— Удачи.

Я подняла стакан и швырнула в стену.

Обратно по гулким коридорам добежала до дверей своей комнаты, где встретила Захара. Как настоящий гарсон, он растопырил пальцы и держал на кончиках поднос с двумя бутылками шампанского и бокалами. Другой рукой стучал в дверь:

— Я подумал, когда ещё свидимся? Вот и зашёл…

Ногой я выбила из рук поднос, а кулаком двинула Захара в подбородок:

— Убирайся вон, имбециль!

Оглушённый пулемётчик удержался за стену, чтоб не упасть. Поднос звонко покатился по лестнице, а шампанское полезло из-под осколков бутылок, как кипящие грунтовые воды Неудоби.

Я захлопнула дверь и упала на кровать.

Тут же за окном раздался треск ломаемых ветвей. Бес-пилот, у которого села батарея, рухнул на землю.

Я уходила из родительского дома и боролась с желанием обойти его последний раз. Тут же себя одёргивала: это не мои родители, не мой дом. Мой отец — трупный фарш. Мать — вонючий диссоциативный электролит с вкраплениями белого мусора.

Хотелось стучать себе по голове, чтоб выбить все воспоминания Клода.

Не стала ждать завтра. Взяла вещмешок. Пробралась в кабинет Клода и сняла со стены одну саблю и ножны. Хотела сначала забрать вторую гордость коллекции: прадедушкин клинок, выкованный на вакуумном прессе из сплава металлов Неудоби и титана. Но подумала, что это слишком похоже на ограбление, клинок стоил тысяч пять эльфранков. Клод не простит. Поэтому остановилась на современном клинке, тоже из сплавов Неудоби, но менее древний.

Покинула казармы и направилась к воротам.

— Стой, девочка.

Тётя Наташа будто подстерегала. Подошла ближе и передала пакет:

— Мы так и не сходили по магазинам.

— Что здесь? Кружевные трусики? Мерси, но мне уже не надо.

Отбросила пакет и убежала. Дозорный еле успел открыть передо мной калитку.

Остатков жалования хватало на билет до города Нижние Грязи, провинции Буффонд. Название города символизировало моё положение: белый мусор валился в грязь.

Клод часто бывал в Нижних Грязях. На границе с Санитарным Доменом располагался военный авиадром, на котором проходили практику кадеты. Гористая местность напоминала боевые условия Нагорной Монтани.

На гражданском чипе до сих пор значилось, что я боец Эскадрона Клода. Эту строчку должны были бы стереть завтра, после получения расчёта. Значит, беспрепятственно пройду через пост экоконтроля.

В час ночи я заняла койку во втором классе пассажирского дирижабля. У открытого иллюминатора, возле таблички «Иллюминаторы не открывать!», под которой висела табличка «Не курить!» стояли несколько пассажиров и курили, сплёвывая в ночную темноту, на огни ночного Моску.

Я уставилась в потолок и вспомнила… Гошу.

Однажды вечером, задолго до резни в Белом Кителе, шеф-сержант Ив де Гош постучался ко мне в комнату:

— Салют, Жизель. Не занята?

По его лицу я мгновенно поняла, с какой именно целью Гоша заявился. С той самой, с какой не справился Антуан.

— Занята.

— Это жаль, — сказал он и нагло прошёл в комнату. — Кое-что принёс.

Он протянул книгу.

— «Подлинная история Ру́сси», — прочитала я на обложке. — Автор Прыткий Шарль. Хм. Разве этот Прыткий Шарль не получает деньги от Ханаата, чтоб порочить нашу Империю?

— Вовсе нет. Это выдумки пропагандистов, которым гражданская позиция Прыткого Шарля как кость в горле. Он предельно честен, а это у нас не любят.

— Ха, был бы честен, не прятался бы под псевдонимом. — Я вернула книгу: — Не буду читать предателя.

— Так я и думал, — Гоша скривился в презрительной усмешке. — Клод ответил теми же словами. Вы, Яхины, боитесь иной точки зрения.

— Зачем мне вообще читать что-то по истории? — возмутилась я.

— Чтоб не быть Клодом, — отозвался Гоша. — Я же знаю, что ты борешься со своей похожестью на него. Раз уж убивать в себе Клода, то начинай с его пещерного патриотизма. Изучи правдивую историю Империи, а не ту патриотическую чернуху, которую нам вдалбливали в школе.

— Ладно. Оставь книжку.

— А остальное? — Гоша показал на себя.

— Остальное уноси, пока целое.

Гоша театрально вздохнул, окинул мою фигуру алчным взором и вышел.

Я раскрыла вещмешок и достала книгу. На фронтисписе, под портретом Прыткого Шарля было написано: «Для Жизель, самой красивой и почти самой умной».

Пролистала дальше.

Меня зовут Прыткий Шарль. Вы меня знаете.

Я — объективен.

Рассказываю о фактах нашей истории правду, а не то, что придумывают про неё пропагандисты Церкви или Имперской Канцелярии.

Я объективен, а значит признаю, что заблуждаюсь в свой объективности.

Так же и с общепринятым летоисчислением. Его внедрили в 7–8 веках монахи ордена Проксимы катохристанской Церкви. Независимые исследователи раздвигают границы нашего летоисчисления веков на десять дальше, чем сделали это монахи, подгоняя начало мира под свои летописи.

Мы, дорогой читатель, одинаково презираем монахов, но всё же будем придерживаться привычного летоисчисления, не впадая в ересь внесистемных учёных, считающих, что до дикарского общества существовала самодостаточная и развитая цивилизация (и не одна!), а значит, к году старта текущей послебедовой цивилизации нужно приписать минимум десять веков д. н. г. (до нулевого года).