Не прекращает время быстрый бег.

Шум времени напорист и неистов.

"За скальпель истины возьмется новый век",

не зря писал один из декабристов.

Вблизи непросто разглядеть лицо.

Оно закрыто грязью иль коростой.

Но вот выводит случай на крыльцо

под снег и дождь и судит всех по росту.

И точные вопросы налетят,

как пчелы в час цветения кипрея;

и каждая из давешних досад

вновь отодвинет тех, кто был хитрее.

На место ставит время подлецов

и освещает истинных героев;

тем и затем живем, в конце концов,

сердца на компас истины настроив.

Поэтому не спится в декабре;

спешим в "Икарус", если не в икары;

автобус ждем, построившись в каре,

свергаем идолов и не боимся Кары.

Когда однажды ротозей заглянет в таллиннский музей, то обнаружит там офорт, построенный словно кроссворд; давай, мол, зритель, не зевай, а клетки мозга заполняй не чертовщиной, не божбой, а черно-белой ворожбой; потом в углу под светом ламп вдруг разглядит еще эстамп; за ним отыщется другой, сулящий сердцу непокой; художник Вийральт Эдуард изобразил здесь сущий ад. Доселе, может, только Босх сумел взорвать виденьем мозг и показать, что может ждать все общество, и чернь, и знать. Как из разрушенных бойниц зияет из различных лиц сто тысяч глаз, разбитых линз; так множит гиперреализм; так кием ткнуть бывает рад людской хрусталик, вновь в бильярд играя, демон или черт среди алхимии реторт. Сегодня, маясь по жаре, я вновь вгляделся в "Кабаре" (есть и такой еще офорт среди вийральтовских работ). Художник, как бессонный Вий, схватив резец, как острый кий, нанес по похоти удар, изобразив страстей пожар. Там продолженьем буйных чресл казался дьявольский оркестр; там снизошел на всех угар, неважно молод или стар; и до изнеможенья жил всех пылкий танец закружил. Среди беснующихся пар запечатлел высокий дар не только бедных алкашей, но, проникая в суть вещей, как наказанье за вину пророчил близкую войну. Шел только 31-й год, а сколько будущих невзгод здесь напророчил всем Вийральт… Офорт, как в трещинах асфальт, сулил безжалостную смерть всем тем, кто хочет пить и петь. С улыбкой, словно истукан, стояла женщина-фонтан, и струи адского питья дарили счастье забытья. И тут же рядом под зонтом, не обращая на фантом вниманья, парочка детей вкушала радость без затей. И множась вдалеке, как зло, паучье дерево росло; не сучья, колкие, как шприц, а маски человечьих лиц охотно изрыгали сок, чтоб пьющий вырваться не смог. Художник здесь изобразил всех тех, кто грезил, а не жил; кто вместо песен пук реприз принес на дьявольский стриптиз и душу живу обкарнал, как шевелюру в карнавал… Но как преодолеть контраст? Как говорится, Бог подаст; и каждый может только сам отверзнуть вежды к небесам; ведь даже у глухих невежд в душе есть место для надежд; иначе для чего офорт дарить апофеозу морд; иначе должен сдать в ломбард лом вечных перьев каждый бард; когда б не вера в светлый час в душе у каждого из нас; и свет со тьмой соединив, оставил нам гравюру-миф, где дышит раем каждый ярд, художник Вийральт Эдуард.

Прекрасно юное Еще,

когда, не зная правил,

еще под небосвод плечо

бездумно не подставил;

когда по радуге гулял

бездомно и бездымно;

когда души не оголял

и рифмовал невинно.

Еще я водки не распил

с очередным иудой;

еще не пущен на распыл

был гений в пересудах.

Я, как в колодец, загляну

в расплесканную юность;

я полететь готов ко дну,

лишь бы мечта плеснулась.

О, где ты, давнее Еще,

где кулаки не сбиты,

где дышат в спину горячо

вчерашние обиды.

Я меньше сделал, чем хотел,

чем мог, замечу гордо,

когда б не цепь бездушных тел

и ханжеские морды.

И все же звонкое Еще

не растерял я в склоках;

оно, раскручено пращей,

еще взлетит высоко.

Еще не заблужусь в лесу

привычек; впрямь не промах,

вновь ворох песен принесу,

как в мае цветь черемух.

Так славься, зрелое Еще,

когда противу правил

под небосвод свое плечо

ты радостно подставил.

Неумолим к мечтам возможностей предел…

Не помню, кто сказал про пальцы брадобрея…

Я прожил эту жизнь не так, как я хотел;

пусть к дочери судьба окажется добрее.

Уходит день и час; и не остановить

мгновенья; и нельзя надеяться на случай.

Сердца соединить едва ли сможет нить

взаимности простой, когда ты невезучий.

К тому ж узка стезя; я пробовал, друзья,

пролезть бочком в ушко, да только застреваю.

Кто муж, а не дитя, тот знает, что нельзя

раздваиваясь жить, любовь в себе скрывая.

Двойное бытие прекрасно на словах.

Как радуга зимой слепит двойное зренье.

Но бедная любовь тотчас потерпит крах,

не выдержав тоски двойного притяженья.

Я локон отверну, как кокон разверну;

знакомое лицо, как бабочка, взовьется…

Я верю, что еще успею и верну

на крылышки пыльцу с волшебной позолотцей…

Незабываемы практические занятия по анатомии:

все мы, первокурсники, что-то препарировали,

тщательно выделяя каждый нерв,

каждый сосудик,

каждое мышечное волоконце.

И вдруг резкий голос педагога

(чуть ли не Бога)

возвещал: "Артефакт" (т. е. игра природы,

ошибка природы; то, чего быть не должно,

но изредка случается).

Поэзия — артефакт реальности,

зыбкая игра воображения,

и все-таки она существует, поэзия!

Кто-то, кажется, Кафка, сказал о том,

что повторялось тысячекратно:

человек потерян в себе самом

безвозвратно.

Но ведь можно построить себя, как дом,

если нравственно ты не калека…

Человек потерян в себе самом,

важно найти в себе человека.