Рукописи не горят.

Не подвластно тленью слово.

Так недаром говорят.

Убеждаюсь в этом снова.

И таким порядкам рад.

Только вот одно досадно:

рукописи не горят;

но зачем их жгут нещадно?!

Степан Петрович Шевырев, редактор, критик, пере- водчик, профессор… Что же до стихов, он был поэт не хуже прочих. А кое в чем и превзошел архивных юношей; но Боже иную роль ему нашел, иные свойства подытожил. Когда поэт уехал в Рим (какая впечатлений масса!), он стал, как истый пилигрим, переводить Торквато Тассо. Он Данта нового открыл, он стих построил, чтобы фраза была не просто — с парой крыл, но — с зоркой точностью алмаза. Он алгебру хотел связать с гармонией; он бросил вызов сам — Пушкину… Хотелось знать, а кто бывает без сюрпризов?! Отдав науке жаркий мозг, он охладил огонь эмоций; таков душевных связей мост — стеклом вдруг может расколоться. Степан Петрович Шевырев стихи писал не столь уж долго, зато не тратил лишних слов и был певцом к Отчизне долго. Он посетил Париж и Рим, был критики московской зодчим; но мы сегодня говорим об этом все же между прочим. Его гражданские стихи затмил еще при жизни Пушкин: тяжеловесны и сухи, смолой пропитанные стружки. Спор с Пушкиным — вот в чем вопрос! Ах, как его б назвать мы рады (простите мыслей перекос) поэтом пушкинской плеяды. Но он пошел другим путем; жил во Флоренции, в Париже; жестоко заболел потом и, как о том прочтете ниже, безжалостен к поэтам быт; журнальная забылась сеча; он умер, всеми позабыт (собрат Булгарина и Греча), а все же он — и наш предтеча. Едва любитель перечтет в тиши его стихотворенья, "И кровь ключом двойным течет / По жилам Божия творенья,/ И мир удвоенный живет / В едином миге два мгновенья".

Пушкинский Петербург:

Адмиралтейство, соборы;

царствует циркуля круг,

гулки дворов коридоры.

Биржа в высоких лесах,

зелен Васильевский остров;

не повернуть на часах

Стрелки застроенный остов.

Где-то вдали Петергоф;

и шевелюрою кафра

виден над морем голов

в небе дымок пироскафа.

В Александринский театр

Мостиком через Фонтанку

мчаться, рискуя наряд

выпачкать ярью-медянкой…

Пушкинский Петербург:

Смольный и хмурая Охта;

может, предчувствие вьюг

статуи патины мохом

вызеленило насквозь

и проявило наружу

ось — вековечную злость,

душу — российскую стужу…

зря ль возводил Монферран

столп в честь побед неуклонно,

выше, чем мыслил Траян,

выше Вандомской колонны?

Зря ль он исполнил проект,

чтоб уже не на бумаге

в яви — расправился вверх

кубом гигант-Исаакий!

Лавра и Зимний дворец,

людная площадь Сенная

каждый кирпич и торец

лег здесь, творца вспоминая.

Где вы, Тома де Томон,

Росси, Захаров, Кваренги

встали в опорах колонн

зданий бессонных шеренги…

Пушкинский Петербург:

холод зимою неистов;

как продолжение мук

песни и плач декабристов.

Вечно на ранней заре

встали на памяти паперть

эти литые каре;

хватит ли слез, чтоб оплакать;

хватит ли поздней любви,

чтобы продолжить деянья,

чтобы в октябрьской нови

рухнуло старое зданье…

Пушкинский Петербург,

ветреный город поэта,

радость его и недуг,

памятлив каждою метой:

здесь Он с друзьями кутил,

здесь Он стоял в ожиданье,

здесь, остроумен и мил,

к музам ходил на свиданье…

Выдь на Царицын ли луг,

в Летний ли сад загляни-ка,

пушкинский Петербург

встретит вас всюду столико.

Не повернуть на часах

Стрелки застроенный остов,

Биржа в высоких лесах,

Зелен Васильевский остров.

Где-то вдали Петергоф,

и шевелюрою кафра

виден над морем голов

в небе дымок пироскафа.

Вот он — я, смешной и пылкий;

книгочей и дуролом;

то с шипучею бутылкой;

то за письменным столом;

то живущий, в ус не дуя;

то постриженный под ноль;

не сказавший слова всуе

и разыгрывавший роль;

то в сандальях; то в ботинках;

то в кирзовых сапогах;

разодетый, как картинка;

и в последней из рубах…

Перед взором, словно фото,

годы, месяцы и дни;

прерываться неохота:

персонаж-то мне сродни.

С бесконечным интересом

длю воскресное кино;

только за парадным лесом

есть ли дерево одно,

то, которое покажет,

чем душа моя жива;

ведь она одна и та же,

как ни разнятся слова.

Жизнь свою перелистаю;

то-то воли дам рукам

и стихов крылатых стаю

разгоню — аж к облакам…

Черны деревья вкруг турбазы. Сплошные голые стволы. И ветерки свои рассказы плетут уже из-под полы. Все на виду. Полоска света прижата крепкими дверьми. И только старая газета шуршит в посылке из Перми. Погас фонарь над главным входом; лишь аварийный "светлячок" предупреждает: за народом накинут до утра крючок. Напрасно вызывают к Волге девчат бродяги-сквозняки; ночного эха недомолвки им будет слушать не с руки. Напрасно редкие машины стирают шины на шоссе. Одни сосновые вершины готовы с ними пить глясе. Пусть лунной ложкой смешан кофе из снега, сумрака и льда; лишь главные ворота профиль сумеют повернуть сюда. И только на заре, процежен сквозь марлю редкую оград, напиток будет взбит железом ломов, ободьев и лопат. Когда окрестная обслуга начнет свой утренний бедлам, тот кофе разопьет округа с вином рассвета пополам. И распахнув входные двери навстречу вилкам и ножам, опять не вспомнит о потере толпа приезжих горожан. В столовую за сменой смена влетит; и каждый будет рад светло-коричневой подмене (всегда понятней суррогат). Займут людей поездкой долгой, экскурсионною гульбой… И только Волга, только Волга останется сама собой.