Не писал стихов сто лет.

Закрутила бытовщина:

я ж глава семьи, мужчина;

даром, что к тому ж поэт.

Пустяки слепить сонет.

Только что за чертовщина:

лезет в рифму матерщина,

золотого слова нет.

Много ль проку на бумаге

без конца царапать знаки?

Их прочтет ли кто-нибудь?

Лишь завмаги нынче маги.

Саго поважнее саги.

В век ракет на колымаге

хлопотен и долог путь.

Не пишется. Суха строка

в моем черновике последнем.

Свернулась ручка-острога

и в бредне дня пустые бредни.

Бессловье. Трудная пора.

Бескровье — зря вскрываю вены.

Ржавей, личиночка пера!

Осыпьтесь, бабочки мгновений!

Мой день размерен и тягуч.

Душа, как вол, идет по кругу.

И красной капелькой сургуч

Пометил бандерольку другу.

Ему сулили на роду

известность; жизнь под стать вельможе;

он верил в то же на беду

и юность посвятил труду;

"И что же?" — дух Платона пел: — "И что же?"

Издали все, что он писал;

и кое-что прочли, быть может.

Он, наконец, богатым стал,

друзей достойных отыскал;

"И что же?" — дух Платона пел: — "И что же?"

Сбылись заветные мечты

дом, сад, жена с атласной кожей;

прекрасны тыквы и цветы;

поэты с ним давно "на ты";

"И что же?" — дух Платона пел: — "И что же?"

"Жизнь удалась", — подумал он.

"Пусть злятся дураки, о Боже;

план моей юности свершен

и вспомнится в час похорон…"

Но громче тот же дух пропел: "И что же?"

Певицы, сирены

зовут, зовут…

В каком селенье

они живут?

А где тот остров,

что им приют?

Сгнил даже остов

каюк, уют!

Певицы-птицы

в кустах сирени.

В глазах теплицы

моря синеют.

Морей путейцы,

вас ждут сирены.

Гудки гулки.

Плати долги

за мифы вздорные,

за все, История!

В век веры взорванной

кому — мистерия?!

Но пароходы

гудят, гудят.

А пешеходы

чуть-чуть чудят.

И как заслышат

гудки серебряные,

решат заслуженно:

поют сирены.

Я каждый вечер

пью звон целебный.

Ваш голос вечен,

мои царевны.

Марина — и ласково слово заныло… Мерило моих неудач и успехов Марина, — что было бы, если б всю жизнь я не встретил… Не верьте тому, кто вам скажет, что это могло бы случиться… стучится раздумье в закрытую радостью память, стучится, но я не пускаю его на порог откровенья… Терпенье, еще раз терпенье, но разум теряет над телом обычную прочную власть, и входит как пламя из плена в меня беспокойная пьяная страсть. И я обретаю совсем непривычную форму, я словно бы тот же, но новое что-то во мне: любовь провела величайшую в мире реформу; и стал я свободней, и стал я безумно земней. Покрытый усталостью, вышел я снова в дорогу, но с шагом к тебе прибывают силы во мне, лишь грудь распирает предчувствие давней тревоги и что-то зловещее в гулкой твоей тишине… Марина… Аукнись хоть плачем, хоть смехом, хоть криком — я должен услышать ответ на вопросы свои… рождается каждый с мечтой о призванье великом, и каждый желает от жизни бессмертной любви… Марина… Глаза твои — волны аквамарина, в них заглянуть — утонуть, и все-таки я продолжаю свой путь к тебе, сирена, Марина…

Случайный взгляд, такой нечаянный.

За ним второй — совсем отчаянный.

Скрещенье взоров, как рапир

и взорван окружавший мир.

На запад, на запад, на запад потянется в сумрак ночной состав костенеющей лапой; давиться пространством начнет. Колеса, маня, зашаманят: на запад, на запад, туда, где в стынущем студне тумана зеленая гаснет звезда; где сохнет бузиновой веткой накопленный временем чад… О самом до жути заветном колеса стучат и стучат — знакомое чувством глубинным, что хочется крикнуть: не трожь! К любимой, к любимой, к любимой — по телу вагонная дрожь. Мне этого ввек не оставить. Мне это усвоить помог состав, перебитый в суставах, в судорогах дорог.

В сентябре я посадил у ворот рябинку.

Капли ягод у нее сохли как кровинки.

Точно девушку берег, ждал, что приживется

и проглянет из ветвей дорогое сходство.

Но не смог. Не уберег. Вырвали рябинку,

чтобы вытесать себе ладную дубинку.

Сняли тонкую кору. Взяли сердцевину.

Словно взяли у меня сердца половину.

Забыта. Давно не звоню.

Так ветер знакомых меняет.

Напомнить улыбку свою

мешает — а что до меня ей?

И как отрекусь — отвлекусь

от наших свиданий. Забыта

влюбленность. Парадная. Пусть

как дверь на зимовку забита.

В тулупе, треух под рукой,

обиды — моя камарилья…

И друга терзать: "Дорогой,

что делала? Как говорила?"

Мне копии жалкий мираж,

как жажда — в пустыне колодца.

На дню раз по пять умирать

твой голос внутри отзовется.

Бессмысленно вызвать врача.

В домашней аптечке не ройтесь.

Любовь продолжает кричать

кровинкою каждой в аорте.