Поэт Владимир Соколов

читал стихи самозабвенно.

В них были ревность и любовь,

и постоянство, и измена.

Я думал: он свои стихи

читает — давние… Как странно!

Но почему слова сухи

и много лишнего старанья?

Он дал мне общую тетрадь,

где были собраны заметки

про alma mater; повторять

не буду; замечанья едки…

Но был абзац — как Песней Песнь,

почти любовное признанье…

И вздрогнул я: неужто есть

магическое волхвованье?

Я тоже адресата знал;

он мне втолковывал дотошно,

что стих бывает темен, вял

и дрябл, словно весной картошка.

Так значит, слово не мертво,

когда его хранят живые;

и песенным пропето ртом

оно гуляет по России.

Домой вернувшись, я нашел

означенную переписку.

Мечтаний прежних ореол

вдруг вспыхнул весело и близко.

Мне было 18 лет…

Как восхитительно! Как грустно!

Ах, пусть потом другой поэт,

разворошив вот так же чувство,

поймет, что слово не мертво,

когда его хранят живые;

и песенным пропето ртом

оно гуляет по России…

Сколько пето-перепето, только не избыто зло. Видеть старого поэта слабым очень тяжело. Он еще совсем недавно гири строф кидал, шутя; а сейчас поник так явно и бормочет, как дитя. Неужели ослабели мышц железные узлы, и огонь в усталом теле не возникнет из золы? Неужели не проглянет двух алмазных копьев блеск, а растает и увянет под осенний переплеск? Вот тебе и вышел в гости; за окном все ближе ночь; я готов рыдать от злости, что ничем не смог помочь. Неужели сердце рвется и не действует рука потому, что остается только слово на века? Не предугадать заране, попаду ли вновь сюда. У меня першит в гортани стародавняя слюда. Еле-еле до порога сам дошел — в обратный путь. Умоляю: ради Бога, помогите кто-нибудь. В телефоны позвоните. Напишите письмецо. Пусть не рвутся жизни нити, пусть разгладится лицо. Я-то знаю то, что точит, что печалит без конца, что принять никак не хочет память горькая отца… Есть еще излуки-луки, что куда согнуть рукам; есть еще такие муки, что не выразить словам. Я, наверное, не стою мига краткого его; и участие простое нас связало лишь всего. Я не знаю, кто запишет взгляд прощальный, слабый вздох; только пусть его услышит, если есть, всесильный Бог. Пусть далекому потомку доведется прочитать не кроссворд-головоломку, а его стихов тетрадь.

Сегодня особенно дуют ветра.

Рябины скрипят перержавленно.

Сегодня небритый и трезвый, с утра

читаю Державина.

Судьба не баюкала в люльке меня.

Бирюльки не ладила.

Но все же вдохнула Господня огня

и к делу приладила.

Какой бы ни выпал слезливый сезон

и как ни разжалован,

в рацее вельможной есть счастья резон.

Читаю Державина.

Старик был напорист и зело учен.

Восславил умеренность.

Не брали завидки его, что Язон

руно сбрил уверенно.

Пускай беззастенчиво лжет "демократ",

глумясь над державою.

Поэзия держит страну, как домкрат.

Читаю Державина.

Город мой новый — подобие улья. Память обрамить разлука слаба. 44 коварные стулья, села меж них в день рожденья судьба. В воспоминания брошусь, как в плавни; плохо я плавал, хоть был молодым. Дом мой забытый, родительский, давний, плавает тучкой над крышею дым. Что вспоминается? Солнечный зайчик, вафельный — вдоль по реке — ледоход, робкий мечтательный стриженый мальчик, истово любящий лишь Новый год. Что позабыто? Насмешек вериги, бедность, невежество, искристый снег и — как составы — несчетные книги, их перечесть не сумею вовек… Что ж, я доверился силе традиций, и да минуют ненастья и мель; я продолжаю мечтать и трудиться и умножаю апрель на апрель.

Кто не якшался, кто не чванствовал, приближен к царскому двору; с Рембо курил, с Верленом пьянствовал, с Вийоном дрался поутру… Всяк нынче бредит мемуарами, припоминая без прикрас, а все же лентою муаровой нет-нет да выглядит рассказ. Воспоминанья о Мартынове составили изрядный том, а чем так речи, эти рты новы, узнаете ли вы о том? Запомнились всем совпадения мистические неких цифр… А взлеты духа, а падения — кому доступен сложный шифр? Я тоже с ним встречался изредка (по службе), но о том молчу, ведь вызывать сегодня призрака я не могу и не хочу. Я сохранил его автографы (немногочисленные, но литературные топографы их оценили б все равно); я помню разговоры жаркие и вороха его бумаг, но все мои потуги жалкие не выразят, какой он маг. Что ж, творчество — не созерцание, порой не только дань уму… И все-таки живет мерцание, что я наследовал ему не только пресловутой книжностью и стихопрозой козырной, но — жаждой знания, подвижностью и чертовщинкой озорной. А, впрочем, бросим эти "яканья", здесь важно то, что индивид — любой из нас… Был слова лакомкой поэт Мартынов Леонид. И пусть бурлят воспоминания о нем с закваской колдовской, они всегда напоминание о свойствах памяти людской. Отбрасывается бесполезное, сгорает как в огне костра… Его стихи, его поэзия всегда, как лезвие, остра.

У художника в скромной мансарде

в банках кистей десятки цветут.

Он цветов не разводит, не садит,

но вольготно и празднично тут.

В беспорядке валяются краски,

мастихины, обрезки фольги,

но лежит ощущение ласки

на предметах и множит круги.

Так порой уж покоится камень

среди ила на днище пруда,

а все зыблется, рвется кругами,

этим камнем пробита вода.

Так раненья следы иль увечья

не проходят с течением лет,

и не так ли душа человечья

след хранит и обид, и побед.