Арбат — в художниках, как в птицах. Грачиный ветреный Монмартр. И я тону во встречных лицах, я продираюсь через март. Вновь радуюсь весенней влаге, омывшей исполинский зонт, тому, что вороха бумаги закрыли серый горизонт. О, как белеет обреченно души святая нагота, пока не ляжет уголь черный поверх бумажного листа. Художник сотню раз проверит свой добродушный глазомер, попросит, может, сесть правее, мольберт подвинет, например. Друзья, да здравствует искусство! Я здесь бродить часами рад, и солнце как большую люстру на небо вывесил Арбат.

Не предугадать заране

встреч пасьянсный произвол…

Круглый стол воспоминаний,

времени колючий ствол.

Лихорадит перебранка

губ и сердца, ног и рук,

и волочит звук шарманка,

западает где-то звук.

Только слышу — снег и сани,

звезд дырявый частокол,

круглый стол воспоминаний,

времени колючий ствол.

Как хорошо, что ты возник, мой современник, мой двойник, дневник, обычная тетрадь, куда так славно записать заметы сердца, крик души, где все сравненья хороши, где будит совести укол мечтаний детских ореол… Я вспомнил: мне 13 лет. Жизнь между Да и резким Нет. Что выбрал я, что произнес, быть может, и в дневник занес? Я говорю: себя проверь и загляни в тот миг теперь. Ты можешь сам себя спасти и верным курсом повести… Но что тогда ты понимал, свой выбор ты не записал, и не узнают никогда, что жгло и мучило тогда. И только в памяти своей хранишь ты ветер давних дней. Тогда зачем тебе дневник, где не записан этот крик? Быть может, лучше разорвать неполноценную тетрадь? А, может, я не поспешу и этот диалог впишу, весь долгий разговор с судьбой, как бы победу над собой, чтоб через годы вновь возник нелегкой жизни черновик.

Не помню, где читал я ране… Мой плагиат не нарочит… О, сладкий мед воспоминаний, как он невидимо горчит! Друзей фигуры, стены зданий… Так воздух над костром слоист… О, тонкий лед воспоминаний, где сон легчайший фигурист! Не каждый сможет на экране крутить бессонное кино… О, страшный грот воспоминаний, где так безжалостно темно! И каждая песчинка ранит, как льдинки кожу в январе… О, бедный крот воспоминаний, что видел ты в своей норе? Наощупь двигаться легко ли, касанья память коротка… Нужны глаза — вобрать левкои, слова мертвы — без языка… О, сладкий мед воспоминаний!..

Ты считаешь, что это — причуда,

что я занят нелепой игрой…

Я живу в ожидании чуда,

и оно происходит порой.

Начинается дождь или вьюга,

солнце всходит, мрачнеет гроза…

Я уверен, что встречу я друга

и взгляну без утайки в глаза.

Снег пойдет, разобьется посуда,

будет холод, а может быть, зной…

Я все время в предчувствии чуда,

и оно происходит со мной.

В Петербурге бывал очень редко, а все же копил впечатленья, оглохший от пушки, стреляющей в полдень… А спроси сам себя, что ты больше на свете любил: ночь ли белую, день ли, что горечью черной наполнен? Ты спешил и не мог отдышаться от бега трусцой, семенил по брусчатке диковинного терренкура, мог ли думать, что здесь, словно роза в глухой мезозой, расцветет небывало бобцоевская культура? Будет бабочка, к свету стремясь, биться о козырек маяка, будет мост разведенный сводиться рукопожатьем, а когда ты уедешь, то странное чувство — тоска вдруг подскажет, как женщины с ходу под поезд ложатся. Что ты вспомнишь потом: Эрмитаж или Русский музей, Невский в бликах витрин или строгий Васильевский остров? Ты здесь шел наугад, ты не предал старинных друзей, много новых обрел, а ведь в возрасте это непросто. Возвращайся сюда, не жалея ни денег, ни сил, ты же бросил, прощаясь, монетку в балтийские волны, только все же ответь, что ты больше на свете любил: ночь ли белую, день ли, что горечью черной наполнен?

Лабиринты Москвы. Новостройки окраин. Виадуки. Мосты. Путь, что мы выбираем. Промелькнет переезд. Просигналит попутка. Знак насиженных мест телефонная будка. И опять буерак. Вновь бетонная крошка. Если жизни не враг, скорость сбросишь сторожко. И надеясь на фарт, скажешь в шуме и гаме: "Будет, будет асфальт как ковер под ногами". Будет, будет метро, зев тоннеля ночного — перекресток ветров. Городская берлога. Я люблю поддержать разговор неторопкий, сбросив жаркий пиджак с сигаретной коробкой. Я люблю прикурить дать, чтоб выстрелить спичкой, и опять говорить, и катить по привычке. И медведь здесь не съест, и не вылетит утка… Промелькнет переезд. Просигналит попутка. Виадуки. Мосты. Новостройки окраин. Лабиринты Москвы. Путь, что мы выбираем.

Осмелели. Рты открыли. Говорим о том и этом. Словно всем раздали крылья полетать над белым светом. Я вот тоже вспоминаю дедов битых-перебитых… Я эпоху понимаю, только разве с ней мы — квиты? Если резала железом по живому, по-над Обью, а сейчас стучит протезом по забытому надгробью. И опять не спит старуха, виноватых снова ищет: Почему растет проруха? Почему растет кладбище? Почему хозяин в нетях? Почему дурные вести? Виноваты те и эти, не пора ли плакать вместе? А верней не плакать строить, молча истово трудиться… Знает даже не историк: кровь людская не водица… Сколько можно обливаться из бездонного колодца! Надо б с помпою расстаться… Красная — все так же льется.

Кто решает участь нашу?

Кто бестрепетный судья?

Кто колеблет зримо чашу

с пенной влагой бытия?

Пьем, а все отпить не можем

даже четверти вина;

глянь: века одно и то же

чаша до краев полна.

Ткется жизни пестрый свиток,

льется через край любовь,

и божественный избыток

горячит сильнее кровь.

А зеркало — лак Креза, впрочем говорить об этом рано, потому что бить 12 будет через целый час… Был я очень озабочен: как же так — с телеэкрана улыбаться вам небритым буду словно папуас?.. Оказалось, я ошибся; и небритая улыбка точно рыбка увильнула в солнечный аквамарин. Стало ветрено и хмуро — бедная моя фигура, как в аквариум, попала в нерастопленный камин. Авеню Нева, где яхты с парусами (чем не косы!), расшалившись, разбежались на случайном пикнике… Иностранные матросы пьют лозы французской росы, на партнерш, как истребитель, вдруг снижаются в пике. Ходит Пиковая Дама и гремит как пилорама (вот сюжетик для романа, хоть Адама просвети!). И опять с телеэкрана глянет женский рот, как рана, а охрана разбежалась, словно рыба из сети. Тесен сети плен ажурный, должен где-то быть дежурный, чтобы все в ажуре было у охраны записной. Я забыл начало драмы, я стою у странной рамы: бьет струя аквамарина, притворяется весной. Странный город сбросил свитер зимних дрем и снежных нитей, наконец-то старый Питер ворот душный разорвал; приходите, поглядите: след не стерт, хоть малость вытерт, выпит портер, только в порте ветер трогает штурвал.