Одна любовь из чувств священна

к Отчизне, главной из свобод.

Как капля в море опущенна,

я растворен в тебе, народ.

Век близится к закату.

Чудовищный закат.

Кто в этом виноваты?

Никто не виноват.

Тесно пальто на вате.

Рукав коротковат.

Портные виноваты?

Никто не виноват.

Палач хрипит в кровати.

Для дела староват.

Что, жертвы виноваты?

Никто не виноват.

Россия, моя мати,

спаситель твой распят.

Евреи виноваты?

Никто не виноват.

Лишь я с лицом помятым,

с зарубками расплат,

почти не виноватый,

всех больше виноват.

Мы красотой хранимы. Спасет нас красота. Воздушные руины, вы — райские врата. Влекомые надеждой, пусть и в конце пути, эстеты и невежды хотят сюда войти. А если небо плачет, просвета в тучах нет, то это все же значит, что где-то спрятан свет. Он темноту раздвинет, отринет кипень вод, и радуга обнимет собою небосвод. Ведь каждая опора воздушного моста есть продолженье спора: нужна ли красота? Лишь благодать Господня и вечности игра — опора для Сегодня меж Завтра и Вчера. Воздушные руины, вы — райские врата. Мы красотой хранимы, спасет нас красота.

Вести с West'a. На West'e — весталки. Даже благовест: Благо-West?.. Почему-то мне все-таки жалко отваливших на Запад невест. Почему-то желаю им счастья. Даже если подует норд-ост. Слишком часто, да-да, слишком часто выбивали нас в полный рост. Гунны. Шведы. Татаро-монголы. Немцы-рыцари. Вся пся-крев. Мы спрягали родные глаголы, чтоб потом победить королев. И когда мне твердят, вестимо, мол, инвесторы сделают best, то, поверьте, невыносимо нам от бестий жаждать торжеств. Есть известнейший жест, между прочим, и в известном смысле мужской, всем, до сласти чужой охочим, обещая конец лихой. Завсегда в годину лихую, напрягаясь из всех своих сил, наш народ доверял, рискуя, лишь себе и льгот не просил. Ни гум. помощи. Ни подачки. Ни валюты какой взаймы. И князья не строили дачки и водярой не мыли умы. Ох, и смутное нынче время! Самозванцы в большой чести. Где ты, Муромец?! Ногу — в стремя. И — страну начинай мести. Не из мести. И тоже не спьяну. Поработай, усы закусив. Чтоб потом молодым боянам славу петь тебе на Руси. Чтоб прошло сказанье-известье всю родную страну насквозь. Ну, а гостя и с Ost'a, и с West'a примем ласково, как повелось. Подадим ему меда-пива жбан серебряный, ендову… И на этом весьма красиво кончим славное рандеву.

Вновь осень на зиму меняя,

засыпав листьями овраг,

погода ясная, сухая

нам обещает много благ.

Багрянец ныне явлен всюду,

как зноя летнего венец,

чтоб в чувства не вносить остуду,

чтоб не утишить жар сердец.

И как последняя новинка,

как супер-шлягер чумовой,

поет гусиная волынка

над облысевшей головой.

Среди такого снега я много лет не жил: он ливнем падал с неба, шептал и ворожил. Среди его кудели как в детстве я пропал. Дыханием метели он душу обжигал. Неспешная починка латала механизм, и каждая снежинка крепила организм. Здесь рифмовался с веком изгиб моей судьбы, здесь снежным человеком воистину я был. И звон колес трамвайных летел как стук телег, и был необычайно прекрасен пермский снег.

Летит история тараном, жжет в мироздании дыра, пока замученный тираном тирану же кричит "Ура!" Пока досужие зеваки пьют виселичный аромат, солдаты спят на бивуаке под пенье пушечных цикад. Герои гибнут не в кровати, их не пугает груз оков, но прав, наверно, обыватель, не вдумываясь в смысл веков. Он ближе к сумрачной природе, пусть только продолжает род. Простите, в некотором роде он именно и есть народ. Неважно, поздно или рано властителя настигнет суд: эффектный памятник тирана рабы вчерашние снесут. Но как же давят неба своды и смысл истории таков, что вместо призрачной свободы рабам милее груз оков. Жизнь требует козырной масти, не залечив вчерашних ран, герой, дорвавшийся до власти, сам будет истинный тиран.

Мне говорят: все в мире — только тлен.

Не поминайте имя Бога всуе.

Митрополит и метрополитен

не совпадают, купно существуя.

Земля не избегает неба линз.

Поэт свершает слова именины.

Пусть муэдзин отвергнет дзен-буддизм,

раввин — дитя обиженной равнины.

Играючи сквозь нас летят лучи,

плетут свою тугую паутину,

и музыка поэзии звучит

в час погребальный, в тяжкую годину.

Основы твердой ищет хищный взгляд.

В печь Пенелопа выбросит полено.

Космополит сменил комсомолят,

но только лишь до следующей смены.

В час этот сердце рвется пополам,

созвучия равняются по росту,

и пилигрим, не сняв кардиограмм,

искать уходит свой последний остров.

Не знаю, что станет со мною,

но знаю зато, что сполна

шумит и зерно просяное,

и малый кусочек зерна.

Зенон, Диоген, Авиценна

открыли мне правду одну,

что каждая жизнь драгоценна

и каждый подобен зерну.

Пусть эхо промчавшейся жизни

потомкам хоть звук донесет

любови сыновней к отчизне

и радости взятых высот.

Струятся бесценные зерна

и времечко мелет муку,

чтоб каждый прожил не позорно,

а дело свершил на веку.