Как много бардов зряшно золотит

Времен упадок! К вящей из досад

То, что подобной пище был я рад;

Уж лучше б я оглох или отит

Меня отвлек от песенных харит,

Я так устал от чувственных рулад;

С бесстыдством дело не пойдет на лад,

Как только не отбили аппетит!

Прислушайся, что только ни принес

Нам вечер: листьев шепот, пенье птиц,

Журчанье вод и шелесты страниц,

Звон колокола и обрывки фраз;

И как бы время ни валило ниц,

Все-все гармонию рождает в нас.

Вращая томно глазками, сидят,

Грызут печенье, устремивши взгляд

В пространство, подавляют вздох с трудом,

Забыв про чай, про аппетит, про дом;

Скрестивши руки, сдерживая крик

Огонь погас, нет угля, случай дик;

Нет, чтоб позвать служанку, позвонив.

Поодаль муха тонет в молоке,

А где гуманность, тоже вдалеке?

Нет-нет, вот Вертер ложечку возьмет

И вовремя от гибели спасет;

Чуток хлопот, и вот уже в полет

Стремится муха, прочь от страшных вод.

Ромео! Встань, нагар со свеч сними,

Цветной капустой расползлись они.

О, свечный саван! — То намек, что мне

Пора в дом 7, на южной стороне.

"Увы мне, друг, какой у вас сюртук!

Что за портной?" — "Простите, недосуг

Ответить. Я не знаю, что сказать.

Где б мог он жить? Могу лишь повторять,

Что я не знаю. Он, к моей беде,

Жил в Вэппинге, а может жить везде".

Вновь бабье лето, и закатный луч

зазывно золотит дерев верхушки,

и я чешу проплешины макушки

и думаю, что я еще могуч,

поскольку навестил Кастальский ключ,

читал, переводил стишок о мушке,

попавшей в чай, но спасшейся из кружки…

А, впрочем, я, мой друг, не так везуч.

Не платят денег мне который год,

я позабыл и думать о зарплате,

в стране — то гололед, то недород,

а то — переворот; какой палате

ни заседать — все окромя острот,

не услыхать о суке-демократе.

Еще вчера я говорил с тобой

о Блоке, о Горации, о Боге;

так были мысли плоски и убоги

и перла серость, точно на убой.

Наверно, так назначено судьбой:

и наши встречи на ночной дороге,

и темы разговоров, чтоб в итоге

нас после смерти осуждал любой.

Мол, недотепы, что с убогих взять,

толкуют то, чего не понимают.

Другое дело — подлинная знать,

элита (как сегодня называют).

Браток, ты понапрасну сил не трать.

Ты прав, хотя за это убивают.

Ночная лампа далеко видна,

и на нее летит любая нечисть,

а если из итога пламя вычесть,

то ни покрышки не сыскать, ни дна.

Тут логика простая не годна,

за что светильнику такая почесть?

Что ж, и уроду достается певчесть,

а мне — моя великая страна.

Вот и сижу за письменным столом,

забывшись в стихотворческом азарте,

мой кабинет, странноприимный дом,

шатается, словно бегун на старте,

и вы его отыщете с трудом,

но дайте время — нанесут на карте.

Опять столицу промывает дождь, отвратно на душе, и небо серо, похмельная снедает тело дрожь, азарт упал до нижнего предела. Я скис, как пожилое молоко. Одряб, как яблоко, оббитое о землю. И мысли об искусстве далеко, да я им, собственно, почти не внемлю. Мне только б продержаться пару дней, вдруг среди туч покажется светило; пусть будет голодней и холодней, но только б вдохновенье накатило. Я простоквашу чувств хочу отжать и спрессовать хотя б таблетку сыра… Опять непредсказуема, как блядь, погода, и в ботинках тоже сыро. Вот так всегда. Великая страна найти не может в гражданах опоры. И на Кавказе вялая война, и на Балканах клацают затворы. Писатель Эдичка, влюбленный в автомат, стреляет по врагам, как будто в тире; его коллега, "маленький де Сад", с досады стены пачкает в сортире. Мой тезка, он, конечно, преуспел и многое переиздал с избытком, но будет на него прострел — пострел ужо поплачет и походит жидко. Однообразно с осенью, как раз, чтобы в столетье эдак XXIII-м его переиздали в сотый раз и не читали даже в школе дети. Мой ритм напомнил про виолончель, гудящую, как ель, и то — как скрипки, навроде птиц, за тридевять земель спешат, от канифоли знойной липки. Прибавил дождь, но все-таки, как встарь, неподалеку женщина смеялась, и в кожу также вкраплен был янтарь… Когда б внутри погода не сменялась, тогда была бы точно благодать и солнечно любое время года, а я б не напивался вдругорядь, страшась неотвратимого исхода.

История не терпит грима. Оставим для актеров грим. Великое неповторимо, Пермь и Москва, Париж и Рим… Порывом яростного ветра натянут до отказа трос времени, цепь километров… Я вновь вне дома. Я — в метро. Как поршень, поезд по туннелю мчит, воздух пред собой гоня… Вот так и езжу всю неделю, нет передышки у меня. Забавное, однако, сходство: инъекция чужой судьбы опять лишает первородства и отучает от ходьбы. Подачка тоже ждет отдачи… Не хочешь, ситный друг, в ебло, чтобы от истины ходячей вдруг стало больно и светло? Затем и лупят по кресалу, чтоб запалить поярче трут, чтобы почаще воскресала любовь, преображая труп ходячий, едущий, едящий, берущий с боем рубежи… Живи, мой милый, настоящим, а прошлым вряд ли стоит жить. Великое неповторимо, в одном-единственном числе и Нотр-Дам, и дамы Рима, и каждый листик на земле. И ты, такой несовершенный, сумел пробиться на авось, сумел… но в качестве мишени, пробитый временем насквозь.

"Кругом измена, трусость и обман",

писал последний русский император.

Внезапно перед ним разверзся кратер,

и ссыпалась империя в карман

временщиков… Сейчас телеэкран

надежней оболванит, чем ротатор;

телелистовки падают в фарватер

случайных связей разведенных стран.

Я сяду на продавленный диван,

под телевизор захраплю, как трактор,

тем самым проявляя свой характер,

струной звенящий сквозь сплошной туман.

"Россия, мати, что там за бугром?"

Знакомый погрохатывает гром.