— Весьма рад. О ваших удачных полетах много пишут. Присаживайтесь.

— Благодарю, — Эдгар почувствовал, что этот седовласый господин тоже раздосадован бесцеремонностью Марты. — Видимо, ваша дочь любит устраивать сюрпризы?

— Надеюсь, этот сюрприз вас не огорчит, — как ни в чем не бывало тараторила она. — Знаешь, папочка, господин Банга так славно рассказывал о своей маме. И представь, какое совпадение! Ее тоже зовут Мартой. Как меня!

У Лосберга все поплыло перед глазами. Он поспешно закурил.

— Теперь вы наверняка догадались, откуда мой латышский, — продолжала говорить Марта, обернувшись к Эдгару. — Отец научил меня этому языку, чтобы не погибнуть от ностальгии… Мы даже в Париже ходим только в это бистро, где к кофе подают настоящий рижский бальзам. На его запах сюда слетаются эмигранты-прибалты со всего города…

Происходившее за столом все меньше нравилось Эдгару. Эта взбалмошная девчонка втянула его в непонятную игру. Подпускает шпильки отцу, тот вежливо терпит… Принесли кофе. Едва пригубив, Эдгар отодвинул чашечку.

— Не буду нарушать ваш семейный тет-а-тет, — поднялся он. — Был рад познакомиться.

— Простите, господин Банга, — не выдержал, остановил его Лосберг. — Еще парочку минут, если можно.

— Да, пожалуйста, — Эдгар нарочито неудобно присел на край стула.

Лосберг смотрел в его открытое, мужественное лицо и угадывал в нем знакомые, еще не забытые черты… Той Марты. Другой жизни.

— Вы что-то хотели спросить? — вежливо напомнил Эдгар.

— Да, спросить… Как выглядит… наш старый поселок на берегу? Очень изменился?

Этот респектабельный и, похоже, богатый старик вдруг показался Эдгару нищим. Хорошие манеры едва прикрывали голодную жадность, с которой он выпрашивал весточку с родины. Острая жалость кольнула его.

— В общем, не очень… Те же дюны, дома среди сосен.

— А усадьба? Там была большая старинная усадьба…

— Говорят, она сгорела в войну. Остался только парк…

Эдгар хотел что-то добавить, но помешал взрыв хохота за соседним столиком — там шумно веселилась компания спортивных ребят в ярких костюмах.

— Правда, я почти не помню старый поселок. По разным причинам мы с мамой жили вдали от Латвии. Она вернулась туда не так давно, а я… — Эдгар внимательно вгляделся в печальное благородное лицо старика. — Простите, господин Лосберг, мне почему-то кажется, что мы уже с вами встречались.

— Встречались? — Лосберг с трудом скрыл смятение. — Но, право же…

Его выручил новый всплеск гвалта за соседним столиком. Он обернулся с сердитым видом. Ему бросилась в глаза спортивная сумка, которую один из парней вертел на стуле то так, то этак. Из ее неплотно закрытого чрева торчало что-то, похожее на ручку теннисной ракетки.

— Вам не доводилось бывать в Сибири? — Эдгар пытался уловить смутное воспоминание. — В Иркутске. У нас там довольно часто бывают иностранцы.

Марта настороженно, с удивлением следила за отцом. На секунду глаза их встретились. Дрогнула старческая рука, помешивавшая ложечкой кофе.

— Ну как же, папа, — вмешалась дочь, — я помню, как ты рассказывал мне про Сибирь, когда летал в Россию. Кажется, лет пять назад…

Лосберг, нахмурившись, отвернулся от нее и вдруг увидел, что парень со спортивной сумкой торопливо поменялся местами с соседом. Внезапно смысл этой возни стал ему совершенно ясен. Показалось даже, что в сумке тускло блеснуло стекло. Лосберг бросил на дочь гневный взгляд и поднялся.

— Лучше уйти отсюда. Здесь чересчур шумно!

Эдгар удивленно взглянул на старика, похоже, не менее взбалмошного, чем дочь. Но тот уже шагнул к выходу, по дороге зло пнув стул, на котором ярким пятном выделялась спортивная сумка. Парень в голубом костюме едва успел подхватить ее…

Марта долго нежилась под прохладными струями душа. А когда наконец, завернувшись в пушистый халат, вышла из ванной и присела с гребнем перед зеркалом, на ее губах то и дело появлялась та же лукавая улыбка, что в кафе.

Дверь в номер открылась без стука. В гостиной послышались шаги. Марта сердито запахнула халат.

— Что за манера, Арви? — не оборачиваясь, капризно бросила она. — Ты разучился пользоваться телефоном? — И прикусила губу, увидев в зеркале отца. Опустив руку с гребнем, она медленно повернулась к нему — отец был в бешенстве. Всю ее «взрослую» независимость как ветром сдуло, и она снова почувствовала себя маленькой девочкой.

— Через три часа мой самолет, — отчеканил он. — Кажется, я уже сыграл свою роль и больше тебе здесь не нужен. К тому времени…

— Папа! — Марта вскочила на ноги.

— К тому времени, — повысил голос Лосберг, — когда ты вернешься в Мюнхен, я сниму тебе приличную квартиру. Твои вещи отошлю туда. Так что можешь не затруднять себя визитом домой.

Она стояла напротив него, не в силах вымолвить слова.

— Своим счетом в банке можешь пользоваться, как и раньше.

— Папа, ты что, всерьез обиделся на меня за того латыша, за летчика? Клянусь тебе, что эти парни в кафе… Я не знаю, зачем они нас фотографировали. И в конце концов что здесь особенного?

Внешне Лосберг казался спокойным, только был очень бледен. Еле заметно подергивалось веко над левым глазом. Он стоял молча, будто вспоминая что-то. Потом шагнул к дочери и ударил ее по щеке. От неожиданности Марта упала в кресло. Пощечина была звонкой, но несильной, однако от нее потемнело в глазах, мир перевернулся, ведь ее ударил отец.

Она не знала, не помнила, сколько времени просидела без движения в кресле. Без слез, оцепенев от немого отчаяния. Наверное, долго — в номере стало темнеть.

— Что у тебя с телефоном, мышонок? — Щелкнул выключатель — и перед Мартой возник ослепительно элегантный Арвидас с букетом роз, на сей раз пурпурных. — Я уж думал, тебя похитили гангстеры и увезли на вертолете.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Но она яростно, не говоря ни слова, оттолкнула его и бросилась к шкафу с платьями.

Голубой «пежо» с визгом затормозил у подъезда офиса. Не дожидаясь лифта, Марта взлетела по лестнице, промчалась по безлюдному извилистому коридору и без стука толкнула матово-стеклянную дверь в тупиковом закутке. В комнате никого не было. На столах валялись вороха пленок, кипы фотоотпечатков. На спинке вертящегося стула болталась пустая спортивная сумка, та самая, что привела в ярость Лосберга в кафе. Там и тут лежали фотокамеры — крохотные Миноксы, тяжелые «телевики», похожие на морские подзорные трубы. Наконец, обыкновенная теннисная ракетка со сломанной ручкой. Из места разлома потайным черным глазом Марте подмигнула линза объектива.

Марта принялась лихорадочно перебирать груды самых свежих на вид снимков. Взялась за пленки, но, просмотрев с десяток, отшвырнула их и выбежала из комнаты.

— Где Фрэнк? — налетела она на шедшего по коридору патлатого парня.

— Соскучилась, птичка? — подмигнул тот. — Он сейчас под «красным фонариком», беги быстрее.

Кроваво-рубиновый свет искажал черты лица, придавая ему зловещую значительность. Но это был тот самый парень со спортивной сумкой. Он просматривал на свет только что проявленную пленку, когда в дверь резко постучали.

— Какого черта! — крикнул он. — Сортир в другом конце.

Но стук повторился еще громче и требовательнее. Парень пожал плечами — уж больно по-хозяйски ломились.

— Секунду, — буркнул он, запрятывая что-то в черный бумажный пакет. Открыв дверь, он с недоумением уставился на Марту.

— Мадемуазель, у вас что-то со зрением?

Над дверью ярко пульсировало табло с надписью «СЪЕМКА!»

Марта молча отстранила его и, ступив в красноватый полумрак, деловито оглядела плотно набитую аппаратурой лабораторию. Взяла со стола пленку.

— Эй, ты чего… Она же еще не просохла.

— Ты наши семейные портреты отпечатал? — перебила Марта.

— Разбежалась! С мокрых пленок, что ли? Часика через два сделаю…

— Через два? — Марта изобразила крайнее возмущение. — Значит, еще и пробных нет?