— Вообще-то жаль, что ты расстаешься с нашей фирмой. Представляю, какие лихие репортажи ты выдавала бы теперь на радио и телевидении. Говорят, любовь хорошо стимулирует творческие порывы.

— Послушай, Арви, — еле сдерживая гнев, отозвалась, наконец, Марта, — ты оказал мне небольшую услугу, но это не дает тебе права пошло копаться в моем белье.

Арвидас пожал плечами и вздохнул:

— Да-да, ты права, извини, пожалуйста. Но со стороны может быть лучше видно. И потом я ведь немножко знаю тебя.

— Ну, и что же видно с твоей стороны? — как бы нехотя спросила Марта, скрывая любопытство под маской пренебрежения.

— А то, что у тебя ничего не получится, — с глубокой убежденностью проговорил Арвидас. — Ты напрасно тратишь время. А если бы даже получилось — это не нужно ни тебе, ни ему. Допустим, ты добьешься своего, но твой маленький каприз мигом кончится, как только ты убедишься, что вы люди с разных планет. Он дитя той системы, которая чужда и непонятна тебе. Он раб и сын рабов. И никогда он не сравняется с тобой, даже если проживет сто лет в свободном государстве. Но он на это и не согласится. Хотя, я уверен, ты предлагала ему остаться. Я мог бы тебе сказать наперед, что он откажется. Все потому, что он раб! Свобода страшит их, вот в чем парадокс. Она представляется им отклонением от нормы. Это люди из перевернутого мира. Корове, привыкшей жить в стаде и повиноваться кнуту, никогда не стать вольной ланью!

— Значит, ты вольная лань, а он корова? — насмешливо уточнила Марта. — Да, он не согласился, ты верно угадал. Но, может быть, тем он и интересен. Он личность, мужчина и никогда не позволит себе прятаться за бабской юбкой. Ты-то уж наверняка согласился бы, сделай я только пальчиком…

Арвидас пропустил мимо ушей нелестное для себя сравнение и продолжал развивать свои мысли:

— В стаде не бывает личностей, детка. На то оно и стадо. Будь это не так, разве миллионы позволили бы одному параноику гноить себя в лагерях и на каторжных работах во славу социализма? Сгонять с родных мест целые народы, объявив их поголовно врагами, держать в животном страхе огромную страну? Неужели миллионы свободных личностей дали бы так легко одурачить себя маленькому взбесившемуся тирану, убийце и дойти до того, чтобы бросаться под танки, на пулеметные гнезда, вопя в предсмертном экстазе его имя? Даже теперь, когда им попытались раскрыть глаза, они норовят все забыть и снова начать молиться на «вождя всех народов? Или сотворить себе нового идола, любого, лишь бы можно было петь ему коммунистическую осанну.

— Какая досада, Арви… Я не включила магнитофон. Такая проповедь пролетела мимо эфира. Мне, право, жаль, что ты тратил силы на такую неблагодарную слушательницу, как я.

— Напрасно иронизируешь. Я в самом деле хочу сделать на эту тему серьезную программу для «Балтийской волны». Может быть, даже серию бесед с моими постоянными слушателями там, в Латвии. Меня очень интересует этот психологический феномен — «Гомо Советикус», особенно в латышском варианте. Тебе может показаться, что я просто ревную, клевещу, но поверь… Не милосердие, не сострадание заставляет их сейчас бросаться в огонь, а подходящая возможность лишний раз продемонстрировать Западу маниакальную идею о превосходстве советского человека. Показать, что только при социализме выводится особая порода сверхлюдей со сверхморалью. Во имя этой идеи твой герой с партбилетом в кармане с готовностью забыл, что его ребенком вместе с матерью, вместе с десятками тысяч других латышей, литовцев, эстонцев вышвырнули в Сибирь. Его товарищи, с партбилетами и без оных, уже позабыли своих замученных, расстрелянных, сосланных родственников — все ради того же самого лицемерного мифа о самой Лучшей, самой Счастливой, самой Героической Стране. Я все еще не теряю надежды докричаться, достучаться до милых моих соотечественников, их сердца, ума, совести, наконец. Неужели за этой показухой, моралью «на экспорт» они в самом деле не видят, как гибнет, спивается, погрязает в нищете и тупом разврате страна?! Не видят тысячи сирот, брошенных алкашами-родителями, никому не нужных, умирающих в грязных больницах стариков? Не видят, как наглые орды бездельников разворовывают все, что можно украсть? Не верю! Они не могут не видеть, это каждый день у них перед глазами. Видят — и все-таки, как опоенные дурманом, идут за своими ничтожными полуграмотными пророками. И я хочу понять — почему? В чем тайна власти этих ничтожеств? Почему даже такие, как твой герой Банга, помогают им создавать лживые миражи? Спроси его, думал ли он об этом когда-нибудь? А если думал, то посмеет ли заикнуться о своих мыслях вслух…

Уже вечерело. Но на шоссе, по которому мчался телевизионный «микрик» было светло, как днем, от фар сотен несущихся навстречу машин. Чем ближе к зоне бедствия, тем гуще становился встречный поток. Все чаще появлялись мигалки пожарных, полицейских, санитарных машин. Водителю белого фургончика все труднее было лавировать среди них. Наконец и вовсе пришлось остановиться. Впереди была пробка, из которой полицейские с неимоверными усилиями вытаскивали только автомобили с красными крестами.

Микроавтобус сделал еще несколько судорожных рывков, пытаясь вырваться из дорожкой западни, но все было тщетно. Марта и Арвидас чуть не вылетели из кресел от резкого толчка, когда машина тормознула перед громадным шевроле. Впереди, насколько хватало глаз, растянулся раскаленно-красный пунктир задних габаритных огней. В сумерках все тревожнее пульсировали оранжевые, синие, желтые мигалки.

Внезапно белый «микрик», совершив невероятный маневр, выскочил на обочину, нырнул передком в неглубокий кювет и, соскребая дерн выхлопной трубой, метнулся вбок, на едва заметную лесную дорогу. Это была даже не дорога, скорее извилистая тропа среди деревьев. Мощный свет противотуманных фар с трудом пробивал кромешную тьму, машину швыряло из стороны в сторону на рытвинах и толстенных корнях. Однако через пару километров во мгле вдруг появились просветы.

— Кажется, приближаемся, — с волнением в голосе проговорил Фрэнк, напряженно вглядываясь в медленно разраставшееся на горизонте зарево. Вдруг «микрик» снова затормозил и чуть не опрокинулся на крутом повороте.

Чуть ли не под колеса им навстречу из темноты выскочили люди в красных комбинезонах. Они что-то кричали и махали руками.

— Какого черта! — высунулся из раскрытого окна Фрэнк. — Пропуск на стекле! Пресса, телекомпания «Сатурн»!

— Поворачивайте, — махнул рукой седой усталый сапер с яркой нашивкой на рукаве комбинезона. — Фронт огня подступает к нефтепроводу. Там готовятся взрывные работы.

— Ах, так… Спасибо, месье, — послушно забормотал, перегнувшись через баррикады аппаратуры, Арвидас и негромко шепнул шоферу: — Разворачивайся, но только не торопись…

Машина начала медленно и не слишком ловко маневрировать на узкой лесной дороге. Красные комбинезоны расступились… И вдруг юркий «микрик» рванул и, с ходу проскочив мимо отряда, скрылся в лесу.

— Стой! Стой! — кричали спасатели, бросаясь вдогонку.

Но куда там. Машина неслась навстречу зареву, а впереди уже гремели первые взрывы.

Все меньше надежд оставалось на спасение древнего доминиканского монастыря близ Сент-Этьена. Озаренные багровым отсветом приближающегося пожара, четко вырисовывались в ночи стены и башни готической постройки. Неприступной крепостью казалась святая обитель на гребне горной гряды, куда не могли проехать пожарные машины и другая наземная техника. Над монастырем, словно вестники беды, кружили самолеты и вертолеты. Рев моторов сличался с гудением надвигающегося огня, жадно пожиравшего лес на крутых склонах. То одна, то другая машина обрушивала вниз потоки воды из подвесных баков. Пламя ненадолго стихало, но остановить всесокрушающую стихию не удавалось.

У монастырской стены метались спасатели. Визжали бензопилы, падали вековые деревья. Саперы пытались отсечь огонь от монастыря, лишить его пищи. Старательно работали два маленьких трактора-землеройки, опоясывая стену траншеей.