— Честное слово, мне очень неприятно, дружище Фреди, — натужно откашливаясь, Блейфил внимательно изучал кончик своей сигары. — Разумеется, это не приказ. Никогда я не позволил бы приказать тебе это… Даже навязывать свое мнение…

Зингрубер молчал, тупо разглядывая беззвучное телевизионное изображение. На экране продолжался деловой раут. Лосберг оживленно беседовал с русским послом.

— Считай это просьбой или, пожалуй, дружеским советом, — вкрадчиво продолжал Блейфил. — Ты сам видишь, как далеко все зашло.

Неожиданно Зингрубер шарахнул кулаком по телефону, чуть не сбив его со стола.

— Да иди ты со своими советами! Мы с ним всю войну, всю жизнь вместе прошли, со студенческих лет, с юности. Ты хоть понимаешь, что это такое? Тогда мы были еще не прожженными старыми сволочами, а веселыми буршами. Таскались с девчонками по славным баварским пивнушкам и горланили песни ночь напролет… И теперь ты хочешь, чтобы я…

— Хватит, господин Зингрубер, — Блейфил перешел на свой обычный официальный тон, — сантименты вам совсем не к лицу. Да и опасно, знаете, ворошить прошлое. Не забывайте, что в нашем Центре хранится подробное досье с описанием всех ваших подвигов на оккупированных территориях. Это вам не пивнушки-девчушки! Не дай бог, что-нибудь просочится в прессу или, того хуже, попадет в поле зрения антифашистских организаций…

Зингрубер молчал. Телефон стоял у него под рукой. Блейфил смотрел зверем. Прошло несколько секунд, и Зингрубер непослушной рукой снял трубку.

Эдгара было не узнать. Он пребывал все в той же больничной палате, но теперь вполне уверенно стоял на ногах перед зеркалом. А Марта вертела его и так, и этак, поправляя на нем великолепный темно-синий костюм.

— Кажется, пиджак великоват, — озабоченно нахмурилась она.

— Конечно, ты воображала меня могучим атлетом, а я оказался дохлой килькой, — Эдгар с улыбкой поглядывал на Марту. Ему до одури нравилось, как она хлопочет вокруг него, как порхают ее руки, нежно касаясь то воротничка, то жестких манжет новой бледно-сиреневой рубашки. И сам он себе в облике щеголеватого парижанина тоже нравился.

— Ничего, у папы на вилле отличный повар, он в две недели сделает из тебя рождественского гуся.

Марта поправила узел его галстука. Эдгар задержал ее руки в своих.

— Знаешь, до меня вдруг дошло. Визит на виллу может быть только началом! Если пойдет совместный проект, начнутся испытательные полеты и… возможно, пригласят меня.

— Способность логически мыслить — явный признак выздоровления, — одобрительно отозвалась Марта. — Но ты упустил из виду, что отцу частенько придется бывать в Москве. Без меня, уж конечно, не обойдется. Тебе этого мало?

— Мало.

— Чего же ты еще хочешь?

— Хочу, чтобы ты завязывала мне галстук каждое утро, — торжественно заявил он. — И делала это всю жизнь.

— Недурно, — Марта отвела глаза, — это смахивает па официальное предложение.

— Ты тоже довольно догадлива, — попытался иронизировать Эдгар.

Они взглянули в глаза друг другу. Но Париж есть Париж, и когда их губы уже готовы были слиться в поцелуе, дверь распахнулась. В палату чинно вошли посол и Минк с огромным букетом цветов.

Они явно помешали какому-то интимному объяснению молодых людей и потому оба смутились.

— Мы, кажется, несколько… — начал было пятиться к двери посол.

Однако Марта ничуть не растерялась. Она так деловито и решительно затянула галстук на шее Эдгара, что тот едва не задохнулся.

— Ну что вы, господа! — непринужденно прощебетала она по-французски. — Под облаками мужчины могут вытворять любые фокусы, но завязать галстук… — она красноречиво подняла глаза к потолку, — непостижимая для них наука.

Все четверо вышли из палаты. Игорь Евгеньевич ободряюще положил руку на плечо Эдгара.

— Ну, здравствуй, сынок! Не скоро же нам довелось свидеться.

— Наверное, проклинаете тот день, — улыбнулся Эдгар, — когда отыскали меня в рыбацком поселке?

— Что есть, то есть — допек ты наших «искусствоведов». Не подвернись тебе эта стихия, гореть бы тебе синим пламенем… в своем поселке.

— Победителей не судят, — примирительно сказал посол. — Новость по секрету: французское правительство и католическая церковь решили представить нашего героя к награде. Церемония через неделю.

В вестибюле их мгновенно окружила веселая стайка молодых медсестер. Они что-то восторженно лопотали, норовили дотронуться до рукава Эдгара, наперебой совали ему блокноты и открытки, прося автограф. Эдгар смущенно оглянулся на Марту. Но она как ни в чем ни бывало протянула авторучку.

— Ничего-ничего, привыкай к славе.

Отделавшись от любителей автографов, Эдгар и Марта вышли на солнечную лужайку перед госпиталем. Марта нетерпеливо взглянула на часы, потом — на Эдгара.

— Господи, где же папа?! Он всегда такой пунктуальный. И так хотел повидаться с тобой.

Эдгар молча любовался Мартой. Смотрел, как волшебно сияют на солнце ее золотистые волосы. Слова ему были не нужны — он чувствовал себя счастливым.

— Похоже, у молодых людей свой собственный проект, — сказал Минк и поправил очки.

Сквозь огромное окно вестибюля, как на ладони, он видел солнечную лужайку и такую же солнечную беззаботную пару на берегу пруда.

— Боюсь, что и с этим проектом возникнут определенные сложности, со знанием дела заметил посол.

И тут к нему подбежала старшая медсестра. Она быстро говорила что-то по-французски, часто повторяя слово «телефон». Посол торопливо извинился и скрылся в здании вместе с медсестрой.

Когда Юрий Иванович вернулся, на нем не было лица.

— Неприятности? — Минк озабоченно нахмурился.

— Мало сказать, — он долго смотрел на Эдгара и Марту, весело болтавших и смеявшихся неподалеку. — У этого парня страшное несчастье… Мать…

Лосберга с утра снедала неясная тревога. Он никак не мог собраться с мыслями, чего с ним никогда не бывало. Закрыл и запер кейс, вспомнил, что не положил в него важные бумаги. Нетерпеливо и долго искал их в ящиках стола. Потом нервно перебирал на вешалке галстуки. Повязав один, тут же раздраженно его сдернул. Галстук показался ему крикливым. В конце концов остановил свой выбор на черном с серым. Лосберг тщательно поправил узел и взглянул напоследок в зеркало… И увидел в его таинственных глубинах — старика. Густые коротко остриженные волосы были сплошь седыми, глубокие морщины избороздили бледные желтоватые щеки. Неумолимое время поспешало вперед, не замедляя бега…

Вдруг знакомый родной голос тихо позвал его: «Рихард!»

Лосберг медленно выпрямился, брови его напряженно сдвинулись. Он знал, что один в номере. Откуда же этот знакомый голос? Рихард осторожно повернул голову… В уголке дивана сидела Марта. Льняные локоны мягкими волнами струились по плечам. Широко раскрытые глаза сияли призывно и задорно. Она была юной и прекрасной, какой навсегда запечатлелась в его памяти.

На секунду Лосберг закрыл глаза, глубоко вздохнул, словно ему не хватало воздуха. А когда поднял веки, на диване никого не было. Он стоял как потерянный. Сделал глубокий вдох, взглянул на часы. Довольно! Пора идти, не то можно до «глюков» доиграться со своим воображением. Черт его знает что…

Он взял кейс, запер номер и деловым шагом прошел через просторный холл к лифту. Звякнул мелодичный сигнал, с мягким шелестом раздвинулись двери и… из глубины кабины своей завораживающей улыбкой ему улыбнулась Марта. Лосберг шагнул в лифт — и наваждение исчезло.

Дверцу своего «мерседеса» он открывал уже с опаской. Но в машине сидел… Зингрубер. Это наваждение исчезать не думало.

— Садись, садись, дружище, — радушно пригласил он Лосберга за руль его собственной машины. — Прокатимся, если ты не прочь.

Его неожиданное появление, развязный тон были неприятны Лосбергу. Размышляя о причинах странного визита, он молча вывел машину со стоянки.

— Что-то ты сегодня неважно выглядишь, — заметил Зингрубер. — Бледный, и глаза красноватые.