- Ведь не может он его взять? Не может? - спрашивает Артюшка и теребит товарища Тома за рукав.

- Не может, - отвечает товарищ Том. - Он теперь и сунуться сюда не посмеет.

- Я же и говорю, что не посмеет, - обрадованно кричит Артюшка и весело хлопает Фомку по спине. - Хватит! Довольно! Пускай теперь сам себе самовары ставит, когда хочет. А мы тебя уже никуда не пустим. Правда, Лихунька? А?

Но Лихунька опять молчит и прячет руки в рукава своей куртки.

- Мне холодно, - говорит опять Лихунька и постукивает зубами. - Мне очень холодно!

- Это тебе с перепугу, - решает Артюшка. - Вот придет мама, чай будем пить - сразу горячо станет.

- Чаю можно и у меня напиться, - говорит товарищ Том. - Чаю нам и Кэтти нальет, а вот с вареньем дело у меня плохо.

- Ничего, мы и без варенья! - кричит Артюшка и тащит оробевшего Фомку за собой.

- К Тому! К Тому! Ну-ка, скорее! Кто первый?.. Кто второй?.. Кто третий?..

Варенья у товарища Тома и вправду не было никакого, зато сахару можно было брать сколько угодно и чаю Кэтти налила всем самого горячего и сладкого.

Но Лихуньке и от чая не стало жарко. Забравшись с ногами на Томов диванчик, Лихунька забился между подушек и закрыл глаза.

Ш-ш-ш-ш! -шумело в ушах у Лихуньки, и красные пятна прыгали в глазах^пот, закрытыми веками.

Ш-ш-ш-ш! - шумело в ушах, как вода в речке. Ш-ш-ш! «Где же здесь речка?»-думает Лихунька. «И почему это меня так качает? Разве я в лодке?»

И Лихунька протягивает вперед руку и щупает Томов диван и Томовы подушки. «Нет, это вовсе не лодка, а самый настоящий крепкий диван» - думает Лихунька. «И это не речка, а просто булькает вода из чайника… И это не какие-нибудь птицы, а просто Сонечка и Ася говорят о своем. И если я открою глаза, я сразу увижу все: и Артюшку, и Асю, и товарища Тома, и Фомку». Но Лихуньке лень открывать глаза. Лихунька сидит забившись в самый уголок и не слышит, как над ним осторожно, осторожно наклоняется товарищ Том.

- Э! Да ты совсем больной, - говорит товарищ Том и тихонько кладет руку на Лихунькин лоб. - Сиди смирно. Я сейчас тебе градусник поставлю.

- Я не хочу градусника! - сердится вдруг Лихунька и открывает глаза. - Я не хочу градусника. Я совсем здоровый.. Я лучше I омой пойду, если вы мне касторку будете давать…

- Сиди смирно, - говорит товарищ Том. - И не бойся. От градусника тебе больно не будет. А касторки у меня и близко нет. А если ты будешь сидеть смирно и хорошо держать градусник, я расскажу вам всем что-нибудь интересное.

- Про Америку!- кричит Артюшка.

- Нет, про себя! - просит Лихунька.

- Да, про себя! Про себя! Про себя! - кричат и Колюшка, и Сонечка, и Ася, и сама Кэтти-Катюш ка.

- Я расскажу вам и про Америку и про себя. - говорит товарищ Том и садится рядом с Лихунькой.

- А какая это Америка? - спрашивает Фомка. - Та, что за морями?

- Та самая. Я там и родился, там и вырос. Я там каждого страуса знаю.

- А какие это страусы? - опять спрашивает Фомка.-Те, что с перьями?

- Это птицы такие большие, - больше тебя ростом. И перьев у них, конечно, сколько угодно. Как и у всякой птицы.

- А я думал - это люди, - говорит Фомка. - Я знаю, в Америке люди такие есть с перьями на голове.

Засмеялся товарищ Том и головою покачал.

- Так это ж индейцы, - говорит Фомке товарищ Том. - Только они теперь вместо перьев обыкновенные кепки носят. Но остались еще и такие, которые с перьями.

- А бизоны там есть? - опять спрашивает Фомка.

- Есть и бизоны. И бизоны, и лани, и крокодилы. А в городах дома по сорок этажей. И столько автомобилей, что и сосчитать нельзя. И поезда под землею ходят… Только я так разговаривать не могу. Хотите слушать - слушайте, а я все по порядку говорить буду.

Сразу замолчали дети. Сели в кружок прямо на полу, смотрят на Тома, слушают.

А Том обнял Лихуньку за плечи, положил его голову к себе на грудь и начал тихонько рассказывать.

Товарищ Том, как и все, конечно, был тоже когда-то маленьким, маленьким мальчиком. Маленьким босоногим шалуном в ситцевых полосатых штанишках на помочах и в белой рубашке, засунутой в эти штанишки. Рубашка у него, правда, была одна единственная, и пачкал ее Том тоже как все остальные дети. Но у Тома была мать - старая Салли, а у старой черной Салли были золотые руки и золотое сердце.

Каждый вечер снимала Салли с маленького Тома его единственную рубашку, вымазанную в пыли и изодранную на заборах и деревьях, и каждый вечер стирала ее в большой лохани и вешала на куст возле самой двери. А утром, вставши рано - раньше самых ранних петухов, потому что и в Америке есть такие же петухи, как и везде, - она гладила, штопала, латала высохшую рубашку и, сложив се аккуратно, клала на подушку спящему Тому.

И никогда не забывала сделать это старая тетка Салли, хотя и без этой рубашки пр годилось ей стоять по целым дням над лоханью, не разгибая спины.

Тетка Салли была прачка и стирала на чужих людей. II много-много нужно было выстирать ей чужих рубах, простынь и наволочек, чтобы накормить, хотя и не до-сыта. своих ребятишек.

Мужа у Салли не было: Том был еще совсем крохотным, когда умер его отец, и потому Салли приходилось работать за двоих.

Но сколько ни стирай, сколько [ни гни спины над мыльной водой, много денег за это все равно не получишь. Только-только, чтобы купить кукурузы на кашу или кусок сала в похлебку, или связку чеснока к крутым маисовым лепешкам.

Да, по правде сказать, и стирала-то тетка Салли вовсе не на богатых людей.

Через поселок, где родился товарищ Том, проходило всегда много, много рудокопов. Но останавливались они здесь не надолго. Все они шли дальше, на восток, в Калифорнию, на золотые прииски, на места, где золото лежит в земле и где его можно отрывать простой лопатой. Все они, конечно, собирались разбогатеть там сразу, в один день, но пока что, у всех у них только и было, что грязная фуфайка, яркий шейный платок, широкополая шляпа да пустой карман.

Эти-то фуфайки и платки и стирала, главным образом, тетка Салли. Денег ей за это давали не много, но зато все обещали на обратном пути, когда разбогатеют, принести и ей, и Тому, и Томиным братьям, по большому куску самого настоящего золота. Только редко, редко кто сдерживал свое обещание. Не раз видела тетка Салли, как возвращались обратно знакомые ей золотоискатели не только без золота, но даже и без своего шейного платка, выстиранного когда-то Саллиными при южными руками.

Много золота в земле, да не так, видно, легко добыть его, как эго кажется сначала.

Но тетка Салли не спрашивала, сколько денег принес с собой возвратившийся рудокоп. Она просто молча стирала его фуфайку, а иногда даже, в придачу к этому, пекла ему на дорогу превкусную маисовую лепешку или жарила на жаровне кукурузные зерна. А кому же и вправду не хочется полакомиться подрумяненными зернышками кукурузы?

Жилось бедно. Зато за поселком начинались прерии - степи без конца и без края. Через прерии бежали по рельсам поезда, покрикивая и пофыркивая, - совсем, как и в другом каком месте. Но рядом с поездами скакали необъезженные лошади, а иногда даже и сами бизоны останавливались посмотреть издали на невиданное ими чудовище. И всегда над поселком было голу-бое, голубое небо, а в траве можно было спрятаться с головой и не такому карапузу, как Том. Домов в поселке было не очень много. И почти в каждом доме у белых слугами были черные, негры.

Негры работали с утра и до вечера, и только совсем, совсем маленькие дети, которые еще не умели мыть посуду, доить коз, растирать зерна или убирать в коровнике, - только совсем маленькие дети кувыркались в пыли, играли и смеялись, - словом, делали все, что делают все дети по всей земле, какого бы цвета ни была их кожа: черная ли, желтая, белая или красная.

Когда Том немного подрос, он начал бегать в школу и грамоте выучился быстро и легко.