Марикита. Берегись! Ты! Невинный!

Антоньо (вырывает у него кинжал). Вот тебе, злодей! (Вонзает в него клинок.)

Рафаэль. Ах!.. Я убит! Дьявол ждет меня!.. Антоньо! Ты меня перехитрил... Кто бы мог подумать!.. Но я прощаю тебя за твою ловкость... а еще потому, что не могу... отомстить. Прощай... Я для тебя приготовлю там котел... А покамест... остаток дней своих... наслаждайся. Доминго... я его запер... Удалил надзирателей. Но ты меня опередил... Ты не так глуп... как я думал...

Антоньо (потрясен). Ты не творишь молитвы?

Рафаэль. Молитвы?.. Ха-ха-ха! Вот я и готов. (Умирает.)

Марикита. Я надену его сутану, и мы выйдем. Нас никто не узнает.

Антоньо. За один час я успел стать развратником, клятвопреступником, убийцей.

Марикита. При виде такого трагического конца вы, я полагаю, скажете вместе с нами, что женщина — дьявол.

Антоньо. Так кончается первая часть Искушения святого Антония. Не судите строго автора.

Хаджи[2] Нуман.

Зейн-Бен-Умейда.

Баба-Мустафа.

Мохава.

Хаджи Нуман. Ну, что слыхать о Зейне?

Баба-Мустафа. Мне только что рассказывал о нем Омар, страж калифа[3].

Хаджи Нуман. Говори!

Баба-Мустафа. Он видел его вчера на невольничьем рынке. Твой друг разговаривал с одним торговцем, потом вдруг вскочил на коня и ускакал через Джем-Джемские ворота[4].

Хаджи Нуман. Кто же этот работорговец?

Баба-Мустафа. Сдается мне, господин, что это старый Абу-Тагер, который продал тебе вчера прекрасную Мохану.

Хаджи Нуман. Ты говорил с ним?

Баба-Мустафа. Я не застал его: он был у кади.

Хаджи Нуман. Что означает это внезапное бегство? Что могло приключиться с Зейном?

Баба-Мустафа. Он выехал через Джем-Джемские ворота — значит, наверное, он отправился в Семелалию, к войскам визиря.

Хаджи Нуман. Полно! Поедет ли он сражаться с неверными, не обняв друга?

Баба-Мустафа. Коли прикажешь, я схожу еще раз к Абу-Тагеру.

Хаджи Нуман. Сходи, сходи!.. Слушай: ты отнес Мохане мои подарки?

Баба-Мустафа. Да, господин, я сам надел ей на шею новое ожерелье. Аллах! Какая она красавица! Много я видел на моем веку красивых женщин, но равной Мохане — никогда. Вздумай ты ее перепродать, то хоть она и потеряла вчера то качество, которое вы так цените, а все же ты вернул бы обратно заплаченные за нее десять тысяч динариев[5].

Хаджи Нуман. Никогда я ее не продам, Мустафа. Пусть сам калиф, мой господин, потребует — я и ему откажу, хотя бы мне пришлось потом бежать к зейновым бедуинам и быть исключенным из числа правоверных[6]. Как тебе показалось: довольна она моими подарками?

Баба-Мустафа. Она говорит, что рада обладать такими прекрасными вещами, если станет от этого любезней твоему взору.

Хаджи Нуман. Прелестное созданье!

Баба-Мустафа. Какая разница между женщинами у нас и у неверных! Когда я был пленником в Леоне, я насмотрелся на нравы тамошних женщин. У нас они все покорны, стараются наперебой угодить господину. Достаточно двух евнухов, чтобы управиться с двадцатью женщинами... А подите к испанцам: одна женщина командует там двадцатью мужчинами...

Хаджи Нуман. Принеси-ка шербету и плодов, да пусть Мохана придет сюда ко мне в беседку.

Баба-Мустафа. Слушаю и повинуюсь. (Уходит.)

Хаджи Нуман. Ты так всю жизнь и будешь бедуином, Зейн!.. Вечно во власти мимолетных мыслей, он забывает приглашение друзей и скачет, куда влечет его прихоть... Наверно, ему взбрело в голову переведаться копьем с каким-нибудь назарейским[7] всадником. Храни его аллах!

Баба-Мустафа. Господин, господин! Твой друг Зейн слезает с коня у ворот. Клянусь аллахом, уж не случилось ли с ним беды? На Абджере нет шитого седла... Разве только...

Хаджи Нуман. Зейн-Бен-Умейда! Да будет с тобой благословение божие!

Зейн. Хаджи Нуман! Да будет с тобой благословение божие! Можешь ты ссудить мне пять тысяч динариев?

Хаджи Нуман. Могу. Тебе они сейчас нужны?

Зейн. Как можно скорее.

Хаджи Нуман (дает Мустафе ключ). Мустафа!

Баба-Мустафа. Сию минуту. (Уходит.)

Хаджи Нуман. Ты видел палатки визиря? Бедуину уже наскучила кордовская жизнь!..

Зейн. Я ездил в лагерь по спешному делу. Я занимался торговлей, Хаджи Нуман, но занимался, видно, по-бедуински.

Хаджи Нуман. Уж не грабил ли ты караваны?

Зейн. С тех пор как служу Абдераму[8], я забыл подвиги пустынь. Чтобы добыть денег, я продал лошадей, продал драгоценности.

Хаджи Нуман. А почему же ты не обратился ко мне?

Зейн. Я подумал об этом, да слишком поздно.

Хаджи Нуман. Если не ошибаюсь, ты продал даже каменья из своего ханджара[9].

Зейн. Да, и всех лошадей, кроме Абджера: пока буду жив, поделюсь с ним последним куском хлеба. Но скажи: не надули ли меня? Что стоила оправа этого кинжала, который мне подарил наш славный калиф?

Хаджи Нуман. Девять-десять тысяч динариев, а то и больше.

Зейн. Десять тысяч палок еврею! Разруби его Некир[10] своей косой на десять тысяч кусков! Клянусь священной Кабой[11] и гробницами пророков, в первом же испанском городе, куда мы войдем, я снесу голову двенадцати евреям.

Хаджи Нуман. По гневу твоему вижу, что ты продешевил.

Зейн. Он дал мне полторы тысячи динариев.

Хаджи Нуман. В своем ли ты уме, бедуин? Разве можно иметь дело с евреями?

Зейн. Мне до зарезу понадобились деньги. Я шел по безестину[12] и увидел, как старый плут Абу-Тагер расхваливал своих невольниц. Одна из них мне полюбилась, а он просил за нее десять тысяч динариев... Хаджи Нуман! До сих пор я назвал бы безумцем того, кто женщину ценит дороже боевого коня, но вид этой женщины заставил меня все забыть! Я чуть было не выменял Абджера на это создание, на эту сбежавшую из рая гурию. Но я спохватился, поехал в Семелалию и продал все, что имел, кроме оружия и Абджера, однако выручил за все лишь четыре тысячи динариев. Я рассчитывал на тебя, что ты добавишь остальное.

Хаджи Нуман (смеется). Ха-ха-ха! Вот и ты попался, сын пустыни! Узнаю бедуина: он всегда действует не подумавши! Несчастный! Ты хочешь купить невольницу, а на что будешь жить? Каково тебе будет содержать и ее и Абджера?