— Всего лишь поцелуй, Мередит, и ты насладишься остальным, это я тебе обещаю.

Я не поворачивалась к нему лицом.

— Просто поцелуй или поцелуй по доброй воле, дядя?

— Не называй меня так.

— Ты мой дядя. Брат моего деда. И ты этого никак не изменишь.

— Я никогда не вел себя с тобой как дядя, Мередит.

— Нет, ты пытался забить меня насмерть, когда я была ребенком, и ты едва не избил меня до смерти меньше года назад, а когда я потеряла сознание, ты меня изнасиловал. Хороший дядюшка так себя не ведет, я полагаю.

Таранис все еще прижимал меня к полу весом своего тела и сжимал в своей большой ладони оба моих запястья прямо подо мной. Он освободил одну свою руку, и это ничего хорошего не сулило. Я дернулась, чтобы высвободить запястья, которые он пытался сдержать одной рукой, и почувствовала, как соскальзывают его пальцы. Свободной рукой он сгреб в кулак мои волосы и потянул голову назад.

Пытаясь опустить лицо, я заговорила сквозь стиснутые зубы:

— Украденным поцелуем ты мою любовь не получишь даже своей магией. Ты сам сказал, он должен быть по желанию.

— Я мог сделать это для тебя более приятным, Мередит. Я собирался, но с тобой всегда так сложно!

— Да, со мной сложно, дядя, тебе не победить меня.

Он до боли потянул меня за волосы и прорычал в ярости мне на ухо:

— Я возьму тебя, Мередит. Ты можешь наслаждаться процессом, а можешь бороться со мной, и тогда я получу свое удовольствие, наплевав на твое.

— Хочешь сказать, что я могу либо наслаждаться своим изнасилованием, либо нет?

Его хватка на моих волосах слегка ослабла, и он даже как-то напрягся, как будто услышав мои слова, сказанные вот так прямо, даже он не увидел в этом смысла.

— Я не могу покинуть этот сон сейчас, Мередит, — его голос звучал спокойнее. — Не могу освободить нас обоих от этого видения и отозвать ассасинов, собирающихся убить Дойла и Мистраля, если ты хотя бы не поцелуешь меня здесь и сейчас.

— Я верю, что Дойл убьет любого, кого бы ты ни подослал к нему. И ты, должно быть, очень боишься Мистраля, раз нападаешь на него, зная, на что он способен. Их обоих не так-то просто убить.

— Шолто тоже не легко было убить, Мередит, и все же это случилось. Подумай над этим, пока минуты тикают. Подумай и реши, хочешь ли ты, чтобы твой Мрак и твой Шторм остались живы, но расстались с тобой, или же чтобы они погибли, оставив тебя навеки.

Меня снова затопил страх и свежие воспоминания о том, как я обнимала тело Шолто на пляже. Не думаю, что смогу пережить, если увижу Дойла мертвым. Я призналась себе в том, что не стала бы так же сильно горевать по Мистралю, но вспомнила, как на поле боя мне показалось, будто мой брат Кел убил Дойла. Если я оставлю их, тогда у Дойла все еще будет Холод, они не будут одиноки, зато буду я. Меня ждет нечто худшее, чем одиночество.

— Один поцелуй, Мередит, один поцелуй по доброй воле, в обмен на жизни двоих твоих любовников. Разве я слишком многого прошу?

— Нет, не многого, если это будет лишь один поцелуй. Но если я поцелую тебя, дорогой дядюшка, что случится потом?

— Я поцелую тебя в ответ, конечно же.

— Я не глупа, дядя. Если я поцелую тебя по доброй воле, что сотворят чары?

— Тебе больше не будет страшно, ты будешь чувствовать себя в безопасности и будешь счастлива в моих объятьях.

— Но, чтобы это сработало, тебе нужно добиться от меня поцелуя, — я рассмеялась, не сдержавшись. — Тебе нужно «поцеловать девушку».

— Да, полагаю, мне нужно поцеловать девушку.

— Нет, дядюшка, я процитировала фильм, который ты никогда не видел.

— Я не понимаю, что ты несешь, Мередит. Ассасины уже на месте, и я тебе обещаю, они не промахнуться, как и этим утром с твоим Повелителем Теней.

— Ты же даже не знаешь о существовании мультфильма «Русалочка», верно?

— Я читал историю Ганса Христиана Андерсена, если ты об этом.

— Да, я об этом. Я и забыла, что Благой двор развлекается, читая сказки и смеясь над тем, как люди ошибаются.

— Обидно будет, если ты поцелуешь меня слишком поздно, чтобы спасти их, Мередит. Мое предложение по их безопасности действует лишь некоторое время, а затем ассасины выполнят свою работу, и станет слишком поздно.

— Люди сняли мультфильм по этой истории. Они сняли мультфильм «Русалочка», и в нем есть песня, которая называется «Поцелуй девушку».

— Какое это имеет значение, Мередит? Чего ты тянешь? Хочешь, чтобы они погибли?

— Ты не понимаешь. Убив Шолто, ты привел их всех в состояние боевой готовности. Я доверю своим мужчинам, людским охранникам и людской полиции сразиться.

— Они не смогут сразиться, Мередит, не больше, чем мог Шолто.

— Что насчет моих детей? Что случится с ними, если я позволю тебе зачаровать себя?

Он еще сильнее придавил меня своим телом, одно его колено было между моих ног.

— Это наши дети, Мередит. Они вместе с тобой будут при Благом дворе. Они станут принцессами и принцем там, рядом с нами.

— Ты никогда не отведешь их на диснеевский мультик, не прочитаешь сказку, не выказывая своего презрения к ее автору. Ты не будешь любить их.

— Я буду любить их так же, как люблю тебя, Мередит.

— Ты меня не любишь! — прокричала я, и эхо моего собственного голоса ударило по ушам.

— Я люблю тебя, Мередит.

— Поклянись в этом, поклянись, что по-настоящему любишь меня, поклянись Тьмой, Что Поглощает Мир. Принеси эту клятву, дядюшка, и я смогу подарить тебе твой поцелуй по доброй воле.

— Это клятва Неблагих, она надо мной не властна.

— Эта клятва загонит и уничтожит тебя, если ты нарушишь ее. Единственная причина, по которой ты не принесешь эту клятву — ты знаешь, что не любишь меня.

— Ты полюбишь меня, Мередит. Будешь без ума от меня. В глазах наших детей мы будем любящей парой.

— Ты им не отец! Результаты генетических тестов будут готовы через несколько недель, они докажут, что я уже была беременна, когда ты взял меня силой. Тесты докажут, что ты бесплодный насильник и лжец, и я сделаю все возможное, чтобы тебя признали виновным в моем изнасиловании. Я растрезвоню в людских СМИ о том, что великий король Благих настолько не уверен в себе, что скорее ударит и изнасилует, чем соблазнит.

— Ты этого не сделаешь. Ты снимешь свои обвинения против меня, Мередит. И скажешь всем, что пришла ко мне добровольно, Мередит.

Конечно, я так и сделаю. Конечно, он прав.

— Ты расскажешь газетам и телевидению, что Неблагие держали тебя в плену, и лишь со смертью Отродья Теней, Мрака и Шторма ты почувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы сбежать с детьми в Благой двор.

— Ты всегда перегибаешь палку, дядя, — сказала я. — Ты почти зачаровываешь меня, а затем говоришь что-то настолько невероятное, что даже твоя магия не может заставить меня поверить в это. Ты сущее зло, дядя, ты знаешь это?

Его ноги были у меня между ног, и лишь платье с его многочисленными слоями нижних юбок не позволяло ему прижаться теснее, но даже через всю эту ткань я все равно ощущала его. Мне пришлось проглотить ком в горле. Я молилась Богине, чтобы он больше не трогал меня.

— Чувствуешь, Мередит?

— Я не понимаю, о чем ты, дядя, — это было ложью, но я не собиралась ему подыгрывать.

Он потерся о мою задницу.

— А теперь чувствуешь меня, Мередит?

— Да, — прошептала я.

— Я одел тебя в этом сне, Мередит. И так же легко могу тебя раздеть, лишь усилием мысли.

— Не нужно.

— Поцелуй меня, Мередит, и тогда захочешь меня, и это не будет изнасилованием.

— Магия, вызывающая похоть, в людском суде приравнивается к наркотику для изнасилования, дядя Таранис. Даже если ты зачаруешь меня, у людей есть волшебники-криминалисты, специализирующиеся на таких заклинаниях. И у меня в полиции много друзей. Они ни за что не поверят, что я этого сама захотела. Даже если сейчас ты победишь, полиция в конце концов освободит меня от твоих чар, и как только они это сделают, тебя либо посадят за решетку, либо вышлют из страны.

— В худшем случае они ограничат мое перемещение Благим Двором, Мередит, как бы то ни было, именно в нем я и останусь.

— Нет, дражайший дядюшка, ты убил короля другого королевства. Это акт агрессии, и этого достаточно, чтобы вышвырнуть тебя из страны.

— Ты единственная, кому известно, что я сделал, Мередит. И когда мы поцелуемся, ты уже никому не расскажешь.

— Ты не веришь, что человеческие волшебники освободят меня от твоих чар?

— Нет, Мередит, не верю. Людская магия с моей не сравнится. А теперь насчет этого платья.

— Нет! — воскликнула я.

Моя одежда испарилась, и я вдруг оказалась обнаженной на коврах и камнях. Он все еще прижимался к моей заднице, но теперь казался больше и тверже, готовый к завоеванию.

— НЕТ!

Я высвободила свою руку и взмолилась, как никогда прежде: «Пусть все получится, пусть моя рука силы будет здесь реальна!» Одежда Тараниса также исчезла. На мгновенье я почувствовала его обнаженное тело надо мной, прижимающее меня к полу, а затем он сместил бедра в поисках подходящего угла, чтобы войти в меня, и я прижала свою ладонь к его неприкрытой руке. Это была та же рука, что я вывернула в последнем кошмаре, в который он меня втянул.

Его рука начала сворачиваться, он отпустил меня, и настал его черед кричать:

— НЕТ!

Я развернулась и увидела его на коленях, обнаженного. Может, он и был привлекателен, но все, что видела я — монстр, которым он являлся. Его левая рука свернулась и деформировалась. Я ждала, когда это затронет его тело целиком и вывернет его наизнанку, чтобы он больше не мог скрывать монстра внутри за привлекательным фасадом. Я сделаю его таким, каким он и является на самом деле, вытряхну весь ужас, чтобы весь мир увидел это.

— Мередит! Помоги мне, Мередит, помоги!

— Нет, — ответила я.

Он исчез, а мгновеньем спустя я проснулась в больнице, где надо мной склонился Дойл. Он не был мертв. Я не попала в ловушку Тараниса, он не зачаровал меня, и возможно, всего лишь возможно, то, что я сотворила с ним во сне, оказалось реальностью, когда он проснулся. И теперь все, что нам нужно сделать: не дать ассасинам убить Дойла и Мистрала так же, как они убили Шолто.