Илюша любил Алексея. От него исходило то самое человеческое тепло, которого со смертью матери так не хватало. Да и петровцы, за исключением богатой казачьей верхушки, уважали секретаря волисполкома. Многие, кто остался в живых, были обязаны ему — единственному в станице молодому коммунисту. Еще до распутья он добился в уезде, чтобы в Петровскую завезли пшеницу на семена, просо и кукурузу для голодающих.

После гибельных суховейных лет на уральскую степь хлынули, словно по заказу, обильные дожди. Поднялись хлеба в человеческий рост. На улицах запахло свежеиспеченным хлебом. На поправку пошли казачьи дворы. Замычали за обновленными плетнями коровы, заблеяли овцы.

Сразу же после первого урожайного года зять Степан где-то закупил по дешевке телят. Не прошло и трех лет, как эти бычки превратились в крупных волов.

Ни к чему не лежала душа лишь у Илюшкиного отца. Старший, Михаил, отделился еще до голодных лет, а младший, Илья, в исполком ходит да в комсомольскую ячейку. Все чаще Иван Никифорович жаловался зятю Степану на Илью:

— Хворает Алешка. Видел я на собрании, как он кашлял в платочек… Илья за лекарствами для него аж в самый уезд гонял. Хороший Алексей парень, и с отцом его мы жили душа в душу, а вот сына он у меня отнял, от бога отлучил. В хозяйстве работает через пень-колоду, больше за книжками просиживает. Говорит, что жалованье ему назначили двадцать рублей. Сапоги себе справил, френч по моде, гармонь купил. Безграмотных буквам учить вздумал с Федькой Петровым. Тоже мне безусые учителя выискались. А в станичной сборной, что ни день, то пляски под гармонь. Опять комедии начали разыгрывать. До работы ли тут, до назьму ли в хлеве?

— Воли вы ему много дали, папаша, — замечал Степан. — Подрос, только нашего, казачьего, в нем ничего не осталось…

— Ну это ты зря, Степа, — отвечал Иван Никифорович, стараясь снять с души тяжкие мысли о сыне. — Илья, конешно, слов нет, другим стал: с мачехой обходительный, называет ее на «вы», не то что Варвара. А сладу нет с ним…

Степан отмалчивался. Он больше думал о том, как бы поскорей достроить новый дом да еще пары две телят прикупить и пустить в нагул. Дети пошли один за другим — четыре сына родились после голодных лет.

В 1925 году волисполком был переведен в большое торговое село Покровское. Переехал туда и Алеша. Он все чаще стал кашлять, в доме у них запахло креозотом.

В следующем году, зимой, Илья был взят на допризывную подготовку, которую проводили командиры кавалерийского эскадрона территориальных войск. Пройдя ее, Илья по рекомендации Алексея Николаевича был назначен секретарем Петровского поселкового Совета. От отца он ушел и поселился в доме Пелагеи Малаховой.

Жизнь в станице постепенно налаживалась. Сельхозмашины, полученные из кредитного товарищества, быстро помогли восстановить пришедшее было в упадок хозяйство. Возродилась и начала расти кооперация, увеличивался приток пайщиков. Чем быстрее богатела станица, тем труднее стало работать комсомольцам — Илье и его другу Феде Петрову. Вновь принятый Иван Молодцов заседания посещал украдкой. Приняли в комсомол и Саню Амирханова — бойкого, смышленого парнишку. Но он был еще совсем молод и учился в средней городской школе.

Трудно было комсомольцам потому, что в то время кооперацией в станице заправляли братья Полубояровы — Сергей в потребиловке, а Пашка, с которым Илюшка и семья Прохоровых баталились за вишню, теперь верховодил в кредитном товариществе. Председателем поселкового Совета избрали Николая Горшочкова. Он хоть и ходил арестовывать Дутова, но до смерти боялся зажиточных бородачей, в особенности Полубояровых.

— Не связывайся ты с Полубояровым, — говорил он Илюшке, — эти кержаки кого хошь в бараний рог согнут…

Когда приезжал из города Алексей Амирханов, он говорил иначе:

— Полубояровым никакой пощады! Два братца заправляют кооперацией. А где другие? Вспомни, Илья, как мы с тобой прорабатывали материалы Десятого съезда РКП(б). Решение нашей партии о замене продразверстки натуральным налогом, о борьбе с оппозицией, о единстве партии. Это надо знать каждому комсомольцу. На этом съезде Владимир Ильич Ленин говорил, что сближение рабочего класса с крестьянством спасло революцию. Но соглашение это в силу своей классовой разнородности непрочно. А с казачеством, будем говорить прямо — это я добавлю от себя, — дела обстоят и того хуже. Гражданская война выкинула за границу два миллиона эмигрантов, в числе их несколько сот тысяч казаков. Там есть и наши станичники, братец Полубояровых тоже есть. Живут они в Маньчжурии и пока не собираются складывать оружия. Мало того — у меня есть сведения, что сибирский кадетский корпус переброшен из Шанхая в Югославию и объединен там с донскими кадетами под эгидой барона Врангеля. Вывод: готовят офицерские кадры, и, разумеется, не для того, чтобы маршировать в лампасах перед недобитыми генералами, а для борьбы с Советской властью. Сейчас мировая буржуазия, а вместе с нею и вся зарубежная белогвардейщина не перестают распространять про нас самую несусветную ложь о том, что Советская власть недолговечна, что двадцать шесть тысяч казаков во главе с атаманом Семеновым двигаются по Сибири, восстают большими массами и кубанские казаки, что кавалерия Буденного перешла на сторону бунтовщиков.

— Присоединилась возле Орла! — со смехом подхватил Илья. — Это товарищ Ленин говорил! Как можно забыть такое?.. Помню, как мы тогда хохотали с вами!

— Сейчас, дорогой мой, не до смеха. Полубояровы и их приспешники ждут, когда над станицей снова взовьется белый флаг. А пока они тепленько укрылись нашим красным кооперативным знаменем. Вот что страшно. Повторяю: никакой пощады им! Будь здоров как они ловко используют лозунг нашей партии о свободной торговле. Открыто спекулируют хлебом, скотом, пухом, шленкой, пуховыми платками, ажурными шалями. А платки и шали должны идти на экспорт. Нам нужно золото, чтобы купить машины, которых у нас еще нет. Присмотритесь, чем они торгуют в кооперации? Ведь завозят черт знает какую дрянь! Изгонять их надо из кооперации, и чем скорее, тем лучше.

— Что-то надо придумать, — пожимал плечами Илья, жалея, что Алексея Николаевича перевели в район.

— Придумать… Почему комсомольцы не организовали выпуск стенной газеты? Говорю тебе, что у этих толстобаших кооператоров не все идет тихо и гладко! Не все!

На собрании ячейки обсудили вопрос о стенной газете. Подражая журналу «Крокодил», газету назвали «Бегемот». Как бы ни были наивны первые заметки в стенгазете, но они все же делали свое доброе дело. Полубояровы мало пока завозили нужных товаров — дешевых сатинов, ситцев, зато ерунды всякой, вроде плохих детских игрушек, гнилой веревки, помады, высохшего, твердого, как галька, чернослива, был завал. Всеобщую насмешку вызывали небольшие слоники, вылепленные кустарями из глины, смешанной с соломой. Голова слона крепилась на металлическом стержне и свободно раскачивалась. Игрушка была сделана примитивно, грубо, а стоила дорого. Вислоухие слоники стояли в магазине на длинных полках и уныло мотали аляповатыми башками. Вот о них-то и написал Илья свою первую заметку. Заканчивалась она так:

— Эту заметку можно и в уездную газету послать, — сказал Алексей Амирханов. К тому времени он уже работал в Зарецком исполкоме.

К великому удивлению и радости комсомольцев, заметка действительно была напечатана в газете и почти без всяких изменений.

Однажды в поселковый Совет вошел высокий парень во всем кожаном — в тужурке с косыми карманами, в модной по тому времени кожаной с козырьком шапке, с большим, из рыжей кожи, портфелем. Сняв коричневые, из мягкого хрома перчатки, переводил быстрый взгляд живых, веселых светло-серых глаз то на Горшочкова, то на Илью.