Гордость юности — комсомольский костюм — постепенно выходил из моды, зато браунинг Илья хранил как зеницу ока.

— Что ты умеешь делать? — с неожиданной бесцеремонностью спросил Купоросный.

— Все, чему учили…

— С каким уклоном ты закончил курсы?

— Сельскохозяйственной кооперации… И вообще производственной кооперации, — поправился Илья.

— Может, это и близко… Колхозный учет будет несколько специфичным. Понимаешь?

Илье не нравился экзаменаторский тон. В нем он улавливал скрытое презрение к себе и своим знаниям. На курсах он успел кое-что усвоить об учете в колхозах, нарождавшихся повсеместно. Но ему-то, Купоросу, откуда знать про эту специфику? Сам-то он давно ли тут?

Взяв адрес, Илья отнес вещи и оставил их в специально арендованной для сотрудников комнате. Когда вернулся, совещание уже закончилось. Из кабинета управляющего выходили председатели колхозов — чубатые усачи из местных казаков и совсем не похожие на них двадцатипятитысячники. Быстро разобрав овчинные тулупы и полушубки, нахлобучив мохнатые папахи, громко разговаривая о разных делах, они уходили к продрогшим у коновязей лошадям.

Из участников совещания в комнате задержался лишь один человек с рыжеватыми, заботливо расчесанными, бог знает какой пышности, усищами. Он то и дело трогал усы и разглаживал их. Остановившись посреди комнаты, он свернул из большого газетного куска козью ножку и, обращаясь к Купоросному, заговорил густоватым, прокуренным басом:

— Теперь вы, товарищ Купоросинский, будете ходить передо мной на цыпочках…

— Моя фамилия Купоросный, товарищ Важенин, Купоросный! Не искажайте моей батьковской фамилии и объясните, Захар Федорович, за что такая немилость?

— Потому что я теперь банкир! — Важенин с умной в глазах хитринкой окинул Илью взглядом, словно снял с него мерку. — Предстоит вам сурьезная работенка по оформлению обязательств. Писать и писать новые. А сколько надо мозгов, чтобы переписать старые, бывших кредитных товариществ?

— Понимаю, Захар Федорович, понимаю, — проговорил Купоросный. — У вас сейчас в новом банке тоже хватает дела. Интереснейший вид учета. И работа чистая, звонкая… Возьмите меня в помощники?

Важенин не спеша зажег цигарку, затянулся, а спичку положил в карман полушубка. Илья заметил, как дрогнули у этого смешного человека брови и нависли на глаза.

— Нема у меня для вас гнездышка, Гаврила Гаврилович, нема. Учет, он, как капризная девка, хорошего внимания требует…

«Банкир» в черных, подшитых, растоптанных валенках толкнул дверь могучим плечом и удалился, оставив в комнате ядовитое облачко табачного дыма.

— Чудной! — сказал Илья.

— Чудной… Это же знаменитый Важенин, полный георгиевский кавалер, бывший станичный писарь, а сейчас временный управляющий и старший бухгалтер Союзколхозбанка. Этот чудак учитывает все колхозные по ссудам обязательства и наши векселя. — Купоросный рывком схватил стакан с холодным чаем и выпил. Ответ Важенина, видимо, задел его. — Государство отпускает в кредит новые сельхозмашины, семена, племенной породистый скот. Все это полеводсоюз распределяет по хозяйствам. Мы тут считаем, сколько что стоит, оформляем платежные обязательства и в соответствующей форме при реестре предоставляем в сельхозбанк. Товарищ Важенин основательно проверяет наши бумаги и всю причитающуюся сумму оплачивает — вернее, зачисляет на наш расчетный счет, а за колхозами записывает, как выданные им ссуды. Разумеете?

— Немножко, — кивнул Илья.

— А что такое учет векселей? Знаете, молодой человек? — переходя на снисходительный и даже высокомерный тон, спросил Купоросный.

— Проходили, — сухо ответил Илья.

— И как же это вы поняли? — все тем же тоном экзаменовал Купоросный.

Каждый вопрос возмущал Илью все больше. Он знал не только про учет векселей, но хорошо усвоил и технику оформления обязательств, еще когда жил и работал в Петровке. А самое главное, запомнил на курсах, что в 1927—1928 годах на кредитование сельского хозяйства было отпущено колхозам и совхозам 76 миллионов рублей, в 1928—1929-м — 170, а в 1929—1930 годах намечалось отпустить 473 миллиона. Хотелось ответить дерзко, но он сдержался.

— Вексель, товарищ бухгалтер, может иметь тоже целевое назначение, подписывается бумага с гербом, скажем, на зарплату по смете… Банк его учитывает и оплачивает.

— Хоть и примитивно, но правильно.

— Что правильно по существу, не может быть примитивным, — сказал кто-то.

Илья оглянулся. За его спиной стоял человек — высокий, светловолосый, в защитном френче с накладными карманами, в армейских сапогах, в брюках кавалерийского образца, в пенсне с тонкой позолоченной оправой.

— Пополнение, Георгий Антонович! — кивая на Илью, сказал Купоросный.

— Догадываюсь. Блинов, главный бухгалтер. — Он протянул сухую, крепкую руку. Еще в Оренбурге Никифоров знал, что его будущий начальник — участник гражданской войны, командир бригады из бывших офицеров.

— Как устроились? — спросил он.

— Хорошо, спасибо.

— Мы вас ждали… — Нервными, тонкими пальцами Блинов размял длинную самодельную папиросу, закурил. — Работы у нас по горло. Посадим вас пока на сводки, если не возражаете… А вы, Гаврила Гаврилович, только на оформление обязательств переключитесь. Иначе труба!

Несколько дней Никифоров занимался сводками. Поначалу работа показалась интересной. Он знал, сколько в каком колхозе рабочего тягла: лошадей, волов, сельхозинвентаря, семян, разных культур, телег, бричек, водовозок. Сведения ежедневно менялись, потому что в колхоз вступали новые члены, прибавлялось скота и инвентаря. Писать и переписывать каждый день одно и то же скоро надоело. Захотелось настоящего дела — чему их учили на курсах и на практике. Мысленно он давно нарисовал себе радужную картину, как его сразу же пошлют в крупный колхоз, где слабо поставлен учет. Он проверит там инвентарные ведомости, поможет составить вступительный баланс, заведет главную и вспомогательные книги. Все, чему его научили на годичных курсах, передаст колхозному счетоводу и с благодарностью в кармане отправится в следующий колхоз. Опять новые люди, новые встречи, свежие впечатления, которые он аккуратно будет заносить в свой дневник. Для этого он давно приспособил старую бухгалтерскую книгу в красную линейку, с дебетом и кредитом на развернутом листе. Он уже успел записать туда встречи с Евгенией Артюшенко и с трактористом Савкой Булановым, запечатлел и его красочный рассказ об удивительной находке братьев Степановых.

Судьба этих простых незадачливых казаков не давала покоя Илье. Ему хотелось о них знать более подробно. Илья много думал об их поразительном фарте. Немало легенд о синешиханском золоте знал и кассир Союзколхозбанка Николай Завершинский. Он частенько приходил к Башмаковым, где поселился Илья, слушать игру на баяне. Его рассказы Илья подробно записал в дневник и хранил его на дне чемодана вместе с вырезками своих статей, опубликованных в разных газетах. О том, что он вел личные записи и печатался в газетах, он никому не рассказывал. Это была его тайна. Она возвышала его… Однако вскоре он убедился, что до его возвышенных чувств нет никому никакого дела.

Кроме сводок, он писал разные пустяковые бумажонки и носил их на подпись управляющему Андрею Лукьяновичу Лисину. Тот подписывал их и, возвращая, говорил одно только слово:

— Хорошо!

Илья жил в доме у стариков Башмаковых. Каждый вечер, возвращаясь с работы, он заставал Евсея Назаровича с зажатым меж колен небольшим, ловко сидящим на колодке сапогом, с концом дратвы в зубах и кривым шилом в руке. Жена его — тетка Елизавета — с утра до темной ночи возилась возле печки. Первые дни Никифоров кормился молоком, привезенными из дому черствыми кренделями и сухой копченой колбасой, купленной в городе.

— Поди, и не угрызешь… — говорил Евсей Назарович, когда он угощал его колбасой.

— И не пробовай со своими зубами, — замечала тетка Лизавета и наливала Илье в глиняную миску густых деревенских щей.