— Кроме веселья, есть и другие заботы — служебные, общественные, наконец чувство долга. А тебя учили только нос пудрить… да книжки читать сомнительного содержания.

— Может, ты заставишь меня изучать итальянскую бухгалтерию? Боюсь, что от твоей науки я умру с тоски.

— А я люблю эту науку! — Илья посмотрел на жену грустными глазами.

— И люби, ради бога! Таблица умножения… цифири… Ой, какая проза!

Евгения отвернулась и присела к столику, где в образцовом порядке были расставлены ее коробочки и баночки.

— Для меня язык цифр — это живая жизнь, в которой есть и проза и поэзия. Не смейся! Когда я беру и начинаю читать баланс какого-нибудь хозяйства, сразу вижу, чем оно живет, как развивается, куда идет. Сухие, строгие цифры оживают и рассказывают мне все. — Он говорил горячо, убежденно.

— Ты меня все просвещаешь. Хочешь, чтобы я стала такой, как и ты, чтобы влюбилась в твой дебет и кредит…

— Я хочу, чтобы мои дела стали и твоими, нашими общими…

— А еще что ты хочешь? — Женя круто повернулась на табуретке к нему лицом.

— Ты знаешь, Женя.

— Ребенок?.. О нет! Я позабочусь, чтобы его не было…

— Ну почему? Почему?

— Все время одно и то же! Ты каждый день будешь об этом спрашивать?

Евгения взяла флакон с духами, протерла руки, лицо.

— Не знаю… — тихо ответил он.

— Не питай никаких иллюзий на этот счет. Хватит! Я хочу спать…

— Спи. Мешать не буду… — Илья посмотрел на жену недобрым взглядом, вышел в переднюю, снял с гвоздя старый овчинный тулуп. — Я, тетя Феня, на сеновале лягу.

Расстелив на сене тулуп, Илья долго лежал с открытыми глазами. С болью думал он, что близкий человек не разделяет его забот и чаяний. Спал тревожно. Проснулся от истошного петушиного крика. Захотелось поскорее увидеть Евгению и сказать ей еще какие-то слова.

Быстро вскочил, накинул на плечи тулуп. Осторожно, в одних носках, спустился по лестнице и вышел на крыльцо. Начало светать. Тихо он вошел в избу, повесил шубу рядом с плащом жены и на цыпочках прошел в горницу. Евгения спала. Она проснулась, когда он осторожно и ласково тронул ее за откинутую на подушку руку. Открыла глаза, прошептала недовольно:

— Набегался? Боже мой!

Желание говорить пропало…

Из больницы выписался Савелий Буланов и пришел в гости.

— Как живете, молодые? Пришел поздравить! — Забинтованной рукой он поставил на стол пузатую бутылку.

— Это вы зря, Савелий Архипович, — сказала Евгения и с неприязнью покосилась на Илью.

Савелий это заметил, но не подал виду.

— Ничего, Евгения Андреевна, эта жидкость ваша, медицинская. Родитель с прииска привез для лечебных надобностей. Но мы по такому случаю…

— Он идейный комсомолец, ему нельзя…

— Ну а я вовсе кандидат партии. Ничего, на мою ответственность. Я ведь не был на вашей свадьбе. Вы, поди, маленько выпили?

— Красное вино пили, — признался Илья и вздохнул.

— Уж лучше медицинское, чем поповское! Опрокинем за молодых и за мое новое назначение.

— Уезжаешь? — спросил Илья.

— Недалеко. Райком рекомендовал председателем сельпо. Ситчиком да пуговками торговать поеду. Какой, говорю, из меня председатель? Я же ШКМ[6] закончил, курсы механиков, а вы посылаете меня в бакалейщики… Ты, спрашивают, кто, большевик или нет? Тут уж баста!

Озабоченный новым назначением, Савелий посидел немного, послушал баян и ушел.

После трудного, засушливого года все ждали урожая — заколосится на безмежных полях золотая пшеница, значит, будут и калачи, и мясцо найдется на полевую похлебку.

К концу мая в банк неожиданно приехал Савелий. Он был в военной гимнастерке, в синих кавалерийских брюках — проходил военную службу здесь же, в переменном составе у Дудкина, — в больших, остроносых, киргизского образца яловичных сапогах. Подошел к Илье, как к старому знакомому, поздоровался, подняв черенком нагайки с запотевшего лба козырек военной фуражки, проговорил торопливо:

— Слушай, финансовый бог, мне нужны деньги. Много денег.

— Сколько?

— Чем больше, тем лучше, — усмехнулся он. — Дашь ссуду?

— Под какие дела?

— На заготовку скота. Райисполком обязал наше сельпо закупить у населения скот, особенно у степняков, и пустить до осени в нагул, нажировать его хорошенько, а потом отправить рабочему классу на мясо и колбасу. Есть такое решение Советской власти.

Илья все оформил. Теперь в конторе оставались счетовод и он. Илье пришлось исполнять обязанности не только главного бухгалтера, но и управляющего, и кассира, самостоятельно вести все дела. Андрей Лукьянович находился в районе, кассир Николай Завершинский, как командир запаса, был временно мобилизован военным комиссариатом для осмотра и перерегистрации лошадей, необходимых кавалерии.

Забот хватало. Составляя месячный баланс, Илья дотемна засиживался в конторе. Евгения работала в ночной смене. Нередко и ужинать приходилось одному.

— Этот долговязый кола хорошего дождется… — подавая ужин, заявила однажды Федосья Васильевна.

— Какой долговязый?

— Да Гаврила Гаврилыч, будто не знаете… Возле калитки стояли… Он все хихикал да изгибался, как сырая жердь. Первейший юбошник! И откудова только такие берутся? Говорят, Бочкареву девку сбедил по весне… В Зарецк к тетке отправили брюхатую… А в тот день, когда вы в конторе задержались, эскадронный Дудкин провожал ее. Тащился чуть ли не до самого порога…

Лицо Ильи горело, словно ему надавали пощечин. Кусок в горло не лез.

— Хватит об этом, тетя Феня, — встал из-за стола и вышел во двор. Хотел добежать до больницы, но с полдороги вернулся. Не зажигая огня, метался по комнате из угла в угол, не находя места. Открыл чемодан, вытащил браунинг, повертел в руках, отравляясь ядовитыми каплями ревности. Тяжело уснул, грея в руке рубчатую рукоятку. В таком виде и застала его возвратившаяся с дежурства Евгения.

— Ты что это, друг милый, вооружился? В кого стрелять собрался?

— Собрался…

— Не понимаю, что ты бормочешь. — Она подошла к зеркалу, встала бочком, поправляя вылезшую из голубой косынки каштановую прядь волос. И вдруг увидела в его глазах мутную, лютую ярость.

— Ты что, был пьян? Послушай, парень… — Она решила применить свой излюбленный метод: повернуть его голову, поворошить густую, жестковатую шевелюру, провести мягкой, пахнущей лекарством ладонью по щеке. Он любил ее ласковые руки, но сейчас он их ненавидел.

— Ну, знаешь, в конце концов!.. — Евгения не договорила. Стащив с головы косынку, швырнула на постель.

— Ты что, не доспал?

Он молчал. Старался погасить гнев.

— А может, ты и дома не ночевал?

— Отвечать тебе у меня не поворачивается язык.

— Объясни, наконец, в чем дело? Почему ты бесишься?

— А ты не знаешь?

— Нет. Вижу, что ты дуешься…

— Видишь? А вот если я сам увижу, что Купоросный будет тебя провожать и вихляться перед нашей калиткой…

— Ах, вот в чем дело! — Опустив руки, она плюхнулась на стул и засмеялась. — Так что же будет?

— Плохо будет, Женя, нам обоим будет плохо… — ответил он чуть слышно.

— Может быть, ты загонишь меня в курятник и запрешь на задвижку вместе с теленком, чтобы я никуда не ходила, ни на кого не смотрела? Поэтому, наверное, ты и хочешь ребенка…

— Женя! Женечка! Ты же сама… Ты же акушерка…

— Уйди! Я не могу жить с таким ревнивцем! — Евгения вскочила со стула, упала вниз лицом на кровать и заплакала.

…В контору Илья явился раньше всех, но делать ничего не мог — руки тряслись, перо не слушалось, костяшки счетов казались тяжелыми, как свинец. Едва он успел открыть ящик письменного стола, как с толстой папкой под мышкой в контору вошел Купоросный.

— Главному финансовому тузу привет! — крикнул он с порога.

— Здравствуй, — кратко и сухо ответил Илья, не умея скрыть в голосе неприязнь и неутихающее раздражение.